занимали друг у друга пальто и самоги. Только один Изорин не надевал чужого платья. Он изящно и гордо носил свою, когдато шикарную чесучевую пару и резиновые калоши, которые надевал прямо на босу ногу. И раз он был жестоко оби-жен. У хориста Макарова заболела нога. Он снял сапог, надел калошу спавшего Изорина и ушел в горлд. Изорин,. проснувшись, не нашел калоши и принужден был явиться на террасу к чаю в одной калоше и чуть не плакал. Уте-шился он, когда Макаров вернулся и возвратил калошу. Все-таки он пожаловался.
-- Григорий Иванович! Что же это такое? Калоши оставить нельзя! Придут, наденут, как свою, и уйлут. Де-ло дойдет до того, что и мой пиджак последний кто-ни-будь наденет.
-- Ну и что же-с? Ну и наденет! И мое пальто бы на-дели, да оно никому не впору, кроме Волгина. Длинно-с! А Волгин надевал. Велика беда! Обратно принесут!
Но Изорин никак не мог примириться с такими взгля-дами. Это был человек с большими странностями. Настоя-щая фамилия его была Вышеславцев. Почти всю жизнь он провел за границей. Прожил большие деньги. В 1871 году участвовал в Парижской коммуне, за что был лишен наслежства своими родными. Он безумно любил театр. Был знаком со всеми знаменитостями зк границей и, вер-нувшись в Россию без гроша денег, отвергнутый знатной родней, явился в Тамбов к Григорьеву и для дебюта так сыграл Жоржа Дорси в "Гувернере", что изысканная тамбовская публика в восторг пришла, и с того дня стал актером. И лучшего дона Сезар де Базана я не видал. Он играл самого себя. Он прослужил с нами моршанский сезон, отправился с нашей труппой в Кирсанов и был во время нашего пути от Моршанска до Кирсанова самой яркой и незабвенной фигурой.
Из Моршанска в Кирсанов мы всей труппой отправи-лись по образу пешего хождения. Только уехал по желез-ной дороле один Григорьев -- старик, чтобы все пригото-вить к нашему приходу. Театральное имущество он увез с собой. Для актрис была нанята телега, на которой, кроме них, поместился и старик Качевский, а мы все шли пеш-ком за телегой, нагруженной, кроме того, съестными при-пасами. У нас было несколько караваев хлеба, крупа и соль, котел, чайник и посуда. Была и баранина. Когда же кто-то предложил Григорьеву купить картошки (она стои-ла пятиалтынный мера), то он сказал:
-- Помилуйте-с? Где же это видано, чтобы в августе месяце картошку покупали? Ночью сами в поле нако-паете!
И действительно, мы воровали картошку на деревен-ских полях, а мне удалось раз ночью украсть на мельни-це гуся, который и был сварен с пшеном. Сколько радости было!
Двигались мы, не торопясь. Делали привалы и варили обед и ужин, пили чай, поочередно отдыхали по одному на телеге, и, к нашему великому счастью, погода была все время великолепная. В деревнях, пустовавших в это вре-мя благодаря уборке хлеба, мы иногда покупали молоко и яйца. Как дети малые радовались всему. Увидав тушкан-чика, бросались по степи его ловить, но он скрывался в но-ре, и ловцы с хохотом возвращались к своей телеге.
Самую смешную фигуру представлял собой молчаливый и все-таки изящный Изорин в своих резиновых кало-шах, грязной чесучевой пате и широкой шляпе, в которой он играл Карла Моора. Он крутил из афиши собачью. ножку для махорки, и, когда курил, на его красивом блед-ном лице сияло удовольствие. Может, он вспоминал Ниц-цу или Неаполь и дорогую Гаванну, но судя по выраже-нию его лица, не жалел о прошлом. Зато, когда он вместе с другими своими тонкими пальцами чистид картошку, лицо его принимало суровое, сосредоточенное выражение. Ночевали на телеге, под телегой, на земле, на театральных коврах и рогожах. Изорину, изнеженному, ночью и, осо-бенно, под уиро, особенно во время холодной росы дро-жавшему в своем пиджаке и ругавшемуся вполголоса по--французски, кто-нибудь давал свое пальто или рогожу, а
длинный белобрысый простак Белов, шедший всю дорогу в желтой парчовой кофте свахи из "Русской свадьбы", на ночь снимал ее и клал под годову, чтобы не испачкать.
x x x
В Кирсанове театр был в заброшенном амбаре, где до нас то хлеб складывали, то ветчину солили. Кроме нас, пришедших пехтурой; приехали из Тамбова по железной дороге сам Григорьев и его друзья, старые актеры -- ко-мики А. Д. Казаков и Василий Трофимович Островский. Последний был одержим запоем, а во время запоя страдал страсрным желанием хоть перед кем-нибудь, да гово-рить! Он нанимал первого попавшегося извозчика по ча-сам, приглашал его к себе в номер, угощал чаем и вод-кой и говорил перед ним целую ночь, декламируя сцены из пьес, читая стихи. Старый, красноносый Казаков с мо-лодой женой был мрачен и молчалив. Впрочем, он расска-зывал, как лет двадцать назад он приехал с труппой в Кирсанов по пути из Саратова в Воронеж и дал здесь три спектакля, но так как не было помещения в городе, то они играли на эшафоте. Накануне их приезда преступни-ков наказывали, кнутом порли, и он уговорил исправни-ка пока эшафота не снимать и сдать ему под представле-нин. Сторговались за четыре рубля в вечер, огородили, по-дставили скамьи для публики, а сам эшафот служил сце-ной.
-- С успехом прошел третий акт "Аскольдовой могилы"! Петя Молодов, тогда еще молодой, Торопку пел!-- закончил он свой рассказ.
Наш репертуар был самый пестрый, пьесы ставили с такими купюрами, что и узнать их было нельзя, десятками действующие лица вычеркивались. "Ревизора" играли мы десять человек, вместо врача Гюбнера посадили портного, у которого я жил на квартире, и в первом акте, когда го-родничий рассказывает об ожидании ревизора, где Гюб-нер говорит только одно слово: "Как, ревизор"? -- порт-ной здорово подвыпивший,-рявкнул на весь театр, уда-рив кулаком по столу:
-- Как, левизор!
Я играл Добчинского, купца Абдулина и Держиморду, то и дело переодеваясь за кулисами. Треуголка и шпага была на всех одна. Входившие представляться чиновники брали за кулисами их поочередно у выходящего со сцены. Все-таки сезон кончили благополучно. Григорьев рассчи-тался, так что мне удалось заплатирь за квартиру рубля два, да рубля два еще осталось в каррмане. Поздней ночью труппа разъехалась, кто куба. Остались в Кирсанове я и суфлер С. А. Андреев-Корсиков. Деньги вышли, делать не-чего, ехать не с чем. Пошли пешком в Рязань через Тамбов. В Рязани у Андреева было на зиму место суфлера. Мы вышли по шпалам ранним утром. Я был одет в пиджак, красную рубаху и высоккие сапоги. Андреев являл жалкую фигуру -- в лаковых ботинках, в шелковой, когда-то белой стеганой шляпе и вязтой для тепла им у сердобольной или может быть зазевавшейся кухарки соседнего дома, ватной линючей кацавейке турецкими цветами. Дорогой питались желтыми переспелыми огурцами у путевых сто-рожей, которые иногда давали нам и хлебца.
Шли весело. Ночевали на воздухе около будок. Погода стояла, на счастье, все время теплая и ясная. В Тамбове Григорьева не было, у приятеля прихватили рублишко и дошли до Ряжска. Здесь непривычный к походам Анд-реев, окончательно лишившись лаковых ботинок, обезно-жил, и мы остановились в номерк, отдав вперед полтин-ник, и стали ходить на вокзал, где Андреев старался как-нибудь устроить проезд до Рязани. Хозяин постоялки на другой же день, видя наши костюмы, стал требовать день-ги и не давал самовара, из которого мы грелись простым кипятком с черным хлебом, так как о чае с сахарои мы могли только мечтать. Андиеев днем ушел и скрылся. Я ждал его до вечера, сидя дома. Шел холодный дождь. Наконец, вечером ко мне стучат. Молчу. Слышу, посыла-ют за полицией. Беспаспортным это неудобно.! На улице дождь, буря, темь непроглядная. Я открыл окно и, спу-стившись на руках сколько возможно, плюнул с высоты второго этажа в лужу, и с тгй минуты оставил навсегда этот гостеприимный кров. Куда девался Андреев, здесь я так и не узнал. Он оказался потом в Рязапи, куда уехал с приятелем, случайно встреченным на вокзале. Впрочем,. я за это был ему благодарен: дорогой он меня стеснял своей слабостью. Мокрый и голодный, я вскочил на пло-щадку отходившего товарного поезда и благопполучно ехал всю ночь, иногда, подъезжая к станции, соскакивал на ходу и уходил вперед, чтобы не обращать внимания жандарма, а когда поезд двигался, снова садился.
Цель моего стремления была Рязань, театр и Андреев. Как бы то ни было, а до Рязани я добрался благополуч-но. Были сумерки, шел дождь. Подошвы давно износились, дошло до родительских, которые весьма и весьма страдали от несуразной рязанской мостовой. Добрался до те-атра. Заперто кругом. Стучу в одну дверь, в другую и, на-конец, слышу голос:
-- Какого там дьявола леший носит?
И никакое аргельское пение не усладило бы так мой слух, как эта ругань.
-- Семен, отпирай! -- гаркнул я в ответ, услыхав голос Андреева.
-- Володя, это ты! -- как-то сконфуженоо ответил мой .друг, отпирая дверь.
-- Я, брат, я!
Мы вошл в уборную, где в золоченом деревянном канделябре горпл сальный огарок и освещал полбутылки водки, булки и колбасу. Оказалось, что Андреев в громад-ном здании театра один одинешенек. Антрепренер Воро-нин, бывший кантонист, уехал в деревню, а сторожа про-гнали за птянство.
Обменявшись рассказами о наших злоключениях, мы завалились спать. Андреев в уборной устроил постель из пачек ролей и закрылся кацавейкой, а я на сцене, еще не просохший, завернулся в небо и море, сунул под голову крышку гроба из "Лукреции Борджиа" и уснул сном са-мого счастливого человека, достигшего своей цели. У Андреева деньги были, и мы зажили вовсю. Я даже сде-лал новые подмеики к своим сапогам, а пока их чинили, ходил в красных боярских, взятых из реквизрта. Андреев, его настоящая фамилия Корсиков, впоследствии был суфлером в Александрийском театре, откуда был удален за принадлежность к нелегальной партии, потом служил у Корша и жив до сего времени, служа в каком-то теат-ральном деле в провинции.
-- Семен Андреевич, не обижайтесь, что я вспомнил ваши злоключения, ведь что было, того из жизни не вы-кинешь!
Благодаря ему Воронин меня принял помощником ре-жиссера. Я подружился с труппой, очень недурной, и осо-бенно сблизился с покойным Н
Страница 27 из 46
Следующая страница
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
