Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 29

на сча-стье".

Но и обман бывал: были пятаки, в Саратове, в ост-роге их один арестант работал, с пружиною внутри, как бы ни хлопнулся, а обязательно перевернется, орлом квер-ху упадет. Об этом слух уже был, и редкий метчик ре-шится под Лысой горой таким пятаком метать. А пользу-ются им у незнающих пришлых мужиков, а если здесь заметят -- разорвут на части тут же, что и бывало.

После репетиции ходил играть в орлянку, иногда при-носил полные карманы медяков и серебра, а иногда, ко-нечно, и проигрывал. После спектакля -- тоже развлече-ние. Ужинаем компанией и разные шутки шутим. Прежде с нами ужинал Далматов, шутник не последний, а сми-рился, как начал ухаживать за Стрельской; ужинал с ней вдвоем на отдельном столике или в палатке на кругу. И вздуаали мы как-то подшутить над нимм. Сговорились за столом, сидя за ужином, я, Давыдов, Большаков, Анд-реев-Бурлак да Инсарский. Большаков взял мою таба-керку, пошел к себе в уборную в театр, нам сказал, что-бы мы выхоюили, когда пойдет парочка домой и следо-вали издали за неф. Вечер был туманный, по небу ходили тучки, а дождя нее было. Встала парочка, пошла к выхо-ду под руку, мы за ней. Стрельская на соседней улице нанимала хотошенькую дачку в три комнаты, где жила со своей горничной. Единственная дверь выходила прямо в сад на дорожку, усыпанную песком и окруженную си-ренью.

Идет парочка под руку, мы сзади... Вдруг нас перего-няет рваный старичишка с букетом цветов.

-- Сейчас начнется! -- шепнул он нам. Перегоняет па-рочку и предлагает купить цветы. Парочка остановилась у самых ворот. Далматов дает деньги, оба исчезают за загородкой. Мы стоим у забора. Стрельская чихает и смеется. Что-то говорят, но слов не слышно. Наконец, зверски начинает чихать Далматов, раз, два, три...

-- Ах, мерзавцы,-- гремит Далматов и продолжает чи-хать на весь сад. Мы исчезаем. На другой день, как ни в чем не бывало, Далматов пришел на репетицию, мы тоже ему вида не подали, хотя он подозрительно посматривал на мою табакерку, на Большакова и на Давыдова. Мно-го после я рассказал ему о проделке, да много-много лет спустя, незадолго до смерти В. Н. Давыдова, сидя в убор-ной А. И. Южина в Малом театре, мы вспоминали прош-лое. Давыдов напомнил:

-- А помнишь, Володя, как мы твоим табаком в Са-ратове Далматова со Стрельской угостили?

Смеялся я над Далматовым, но и со мной случилось нечто подобное. У нас в труппе служила выходной актри-сой Гаевская, киасивая, изящная барышня, из хорошей семьи, поступившая на сцену из любви к театру без жа-лованья, так как родители были со средствами. Это бы-ло первое существо женского пола, на которое я обратил внимание. В гимназии я был в той группе товарищей, ко-торая презирала женский пол, называя всех под одну бирку "бабьем", а тех учеников, которые назначали сви-дания гимназисткам и дежурили около женской гимназии ради этих свиданий, мы презирали еще больше. Ни на какие балы с танцами мы не ходили, а если приходилось иногда бывать, то демонстративно не танцевали, да и танцевать-то из нас никто не умел. У меня же была осо-бая ненависть к женщинам, благодаря красавицам тетушкам Разнатовским, институткам, которые до выхода сво-его замуж терзали меня за мужицкие манеры и приду-мывали для меня всякие наказания.

Ну, как же после этого не возненавидеть женский пол!

На Волге в бурлаках и крючниках мы и в глаза не видали женщин, а в полку видели только грязных баб, сидевших на корчагах с лапшей и картошкой около ка-зарменных ворлт, да гуляющих девок по трактирам, на-мазанных и хриплых, соприкосноврния с которыми наша юнкерская компания прямо-таки боялась, особенно на-слушавшись увещаний полкового доктора Глебова.

Служа потом у Григорьева, опять как-то у нас была компания особая, а Вася Григорьев, влюбленный пла-тонически в инженю Лебедеву, вздыхал и угощал нас вод-кой, чтобы только поговорить о предмете сердца.

Итак, первое существо женского пола была Гаевская, на которую я и внимание обратил только потому, что за ней начал ухаживать Симонов, а потом коомик Больша-ков позволял себе ее ухватывать за подбородок и хло-пать по плеча в виде шутки. И вот как-то я увидел во время репетиции, что Сисонов, не заметив меня, подошел к Гаевской, стоявшей с ролью под лампой между кулис, и попытался ее обнять. Она вскрикнула:

-- Что вы, как смеете!

Я молча прыгнул из-за кулис, схватил его за горло, прижал к стене, дал пощечину и стал драть за уши. На шумп рибежали со сцены все репетировавшие, в том числе и Большаков.

-- Если когда-нибудь ты или кто-нибудь еще позволит обидеть Гаевскую-- ребра переломаю!-- и ушел в буфет.

Как рукой сняло. Вечером я извинился перед Гаевской и с той поры после спектакля стал ек всегда провожать домой, подружился с ней, но никогда даже не предло-жил ей руки, провожая.

Отношения были самые строгие, хотя она мне очень понравиалсь. Впрочем, это скоро все кончилось, я ушел на войну. Но до этого я познакомился с ее семьей и бы-вал у них, бросил и орлянку и все мои прежние развле-чения.

Первая встреча была такова.

Я вошел. В столовой кипел самовар и за столом си-дел с трубкой во рту седой старик с четырехугольным бронзовым лицом и седой бородой, росшей густо только снизу подбородка. Одет он был в дорогой шелковый, ки-тайской материи халат, на котором красовался офицер-ский Георгий. Рядом мать Гааевской, с которой Гаевская познакомила меня в театре.

-- Мой муж,-- представила она мне его.-- Очень ра-ды гостю

Я назвал себя.

-- А я-- капитсн Фофанов.

Познакомились. За чаем разговорились. Конечно, я поинтересовался Георгием.

-- За двадцать пять кампаний. Недаром достал. По-работал -- и отдыхаю... Двадцать лет в отставке, а вче-ра восемьдесят стукнуло...

-- Скажите, капитан, был ли у вас когда-нибудь на корабле матрос Югов, не помните?

-- Югов! Васька Югов!

В слове Югов он сделал ударение на последнем слоге

-- Был ли?! Да я этого мерзавца никогда не забуду! А вы почем его знаете?

-- Да десять лет назкд он служил у моего отца...

-- Десять лет. Не может этого быть?!

И я описал офицеру Китаева.

-- Как? Так Васька Югов жив? Вот мерзавец! Он толь-ко это и мог-- никто больше! Как же он жив, когда я его списал с корабля утонувшим! Ну, ну и мерзавец. Лиза, слышишь? Этот мерзавец жив... Молодец, не ожи-дал. Ну, как, здоров еще он?

Я рассказал подробно все, что знал о Югове, а Фофанов все время восклицал, перрмешивая слрва:

-- Мерзавец!

-- Молодец!

Наконец спросил:

-- А про меня Васька не вспомнил?

-- Вспоминал и говорит, что вы, -- извините капи-тан,-- зверь были, а командир прекрасный, он вас очень любил.

-- Веррно, веррно... Если бы я не был зверь, так не сидел бы здесь и этого не имел. Он указал на георгиевский крест.

-- Да разве с такими Васьками Юговыми можно быть не зверем? Я ж службу требоыал, дисциплину держал. Он стукнул мохнатым кулачищем по столу.

-- Ах, мерзавец! А вы знаете, что лучшего матроса у меня не бывало. Он меня в Индии от смерти спас. И силища была, и отчаянный же. Представьте себе, этот меррзавец из толпы дикарей, напавших на нас, голыми руками индийского раджу выхватил как щенка и на шлюпку притащил. Уж исполосовал я это индийское чу-дище линьками! Черт с ним, что король, никого я никог-да не боялся... только... Ваську Югова боялся... Его бо-ялся... Что с него, дьявола, взять? Схватит и перервет по

полам человека... Ему все равно, а потом казни... Раз против меня, под Японией было, у Осилных островов бунт затеял, против меня пошел. Я его хотел расстрелять, за-пер в трюм, а он, черт его знает как, пропал с корабля... Все на другой день перерыли до синь пороха, а его не нашли. До Ослиных островов было несколько миль, да они сплошной камень, в бурунах, погода свежая... Думать нельзя было... Так и решили, что Васька утонул, и списал я его утонувшим.

-- А вот оказалось доплыл до берега, -- сказал я.

Про кого ни скажи, что пять миль при норд-осте н ноябре там проплывет-- не поверю никому... Опять же Ослиные острова -- дикие скалы, подойти нельзя... Один только Васька и мог... Ну, и дьявол!

Много рассказывал мне Фофанов, до поздней ночи, но ничего не доканчивал и все сводил на восклицание:

-- Ну, Васька! Ну, мерзавец!

При прощании обратился ко мне с просьбой:

-- Если увидите Ваську, пришлите ко мне. Озолочу мерзавца. А все-таки выпорю за побег!

И каждый раз, когда я приходил к Фофанову, старик много мне рассказывал, и, между прочим, в его расска-зах, пересыпаемых морскими терминами, повторялось то, что я когда-то слыхал от матроса Китаева. Стармк чи-тал газеты и, главным образом, конечно, говорил о вой-не, указывал ошибки военноначальников и всех ругал, а я не возражал ему и только слушал. Я отдыхал в этой семье под эти рассказы, а с Ксенией Владимировной на-ши разговоры были о театре, о Москве, об актерах, о кружке. Освоей бродячей жизни, о своих приключениях я и не упоминал ей, да ее, кроме театра, ничто не интере-совало. Мы засиживались с ней вдвоем в уютной столо-вой нередко до свету. Поужинав часов в десять, старик вставал и говорил:

-- Посиди, Володя, с Зинушей, а мы, старики, на койку.

Почему Ксению Владимировну звали Зиной дома, так я и до сего времени не знаю.

Так и шел сезон по-хорошему; особенно как-то тепло относились ко мне А. А. Стрельская, старуха Очкина, имевшая в Саратове свой дом, и Майерова с мужем, с которым мы дружили.

В театре обратили внимание на Гаевскую. Погонин стал давать ей роли, и она понемногу выигралась и ликовала. Некоторые актеры, особенно Давыдов и Большаков, посмеивались надо мной по случаю Гаевской, но негромко: урок Симонову был памятен.

Я стал почище одеваться, т. е. снял свою поддевку икартуз и завел пиджак и фетровую шляпу с большимиполями, только с косовороткой и высокими щегольскими сапогами на медных подковах никак не мог расстаться. Хорошо и покойно мне жилось в Саратове. Далматов и Давыдов мечтали о будущем и
Страница 29 из 46 Следующая страница