Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 3

ок: и сел не так, и встал не так, и ешь, как мужик! Допекали меня милые тетеньки. Как-то летом, у бабушки в усадьбе, младшая Разнатовская, Катя, которую все звали красавицей, оставила меоя без последнего блюда. Обедаем. Сама бабуш-ка Марфа Яковлевна, две тетеньки, я и призреваемая дама, важная и деревянная, Матильда Ивановна, сидев-шая справа от меня, а слева красавица Катя. По обыкно-вению та и другая то и дело пеняли меня: не ешь с ножа, и не ломай хлеб на скатерть, и ложку не держи, как му-жик... За сролом прислуживал бывший крепостной, од-новременно и повар, и столовый лакей, плешивый Афраф. Какое это имя и было ли у него другое -- я не знаю. В кухне его звали Афрафий Петрович. Афраф, стройный, с седыми баками, в коломенковой ливрее, чистый и выло-щенный, никогда ни слова не говорил за столом, а толь-ко мастерски подавал кушанья и убирал из-под носу та-релки иногда с недоеденным вкусным куском, так что я при приближении бесшумного Афрафа оглядывался и за-пихивал в рот огромоый последний кусок, что вызывало шипение тетенек и сравнение меня то с собакой, то с крокодилом. Бабушка была глуховата, не слышала их за-мечания, а когда слышала, заступалась за меня и увеще-вала по-французски тетенек.

Вот съели суп. Подали отбивные телячьи котлеты с зе-леным горошком... Поставили огромное блюдо душистой малины, мелкий сахар в вазах и два хрустальных кув-шина с взбитыми сливками, -- мое сасое любимое лаком-ство. Я старался около котлеты, отрезая от кости кусоч-ки мфса, так как глодать кость за столом не полагалось. Я не заметил, как бесшумный Афраф стал убирать та-релки, и его рука в ниояной перчатке уже потянулась за моей, а горошек я еще не трогал, оставив его, как лаком-ство, и когда рука Афрафа простерлась над тарелкой, я ухватил десертную ложку, приготовленную для малины, помог пальцами захватить в нее горошек и благополуч-но отправил его в рот, уронив два стручка на скатерть. Ловко убрав упавший стручек, Афраф поставил передо мной глубокую расписанпую тарелку для малины, а те-тенька ему:

-- Афраф, перевеерните тарелку Владимиру Алексее-вичу, он оставлен без сладкого блюда, -- и рука Афрафа перевернула вверх дном тарелпу, а ложку, только что по-ложенную мной на скатерть, он убрал.

Я замер на минуту, затем вскочил со стула, перевер-нулся задом к столу и с размаха хлюпнул на перевернутую тарелку, которая разлетелась вдребезги, и под вопли и крики тетенек выскочил через балкон в сад и убежал в малинник, где досыта наелся душистой малины под кри-ки звавших меня тетенек... Я вернулся поздно ночью, а на утро надо мной тетеньки затеяли экзекуцию и присут-ствовали при порке, которую совершали надо мной, надо сказать, очень нежно, старый Афраф и мой друг-- кучер Ванька Брязгин.

Защитником моим был Николай Разнатовский, иногда наезжавший из имения, да живший вместе с нами его брат, Семен Ильич, служивший на телеграфе, простой, милый человек, а во время каникул -- третий брат, Саша Разнатовский, студент петербургского университета, тот прямо подружился со мной, гимназистом 2-го класса.

С гимназией иногда у меня бывали нелады: все хо-рошо, да математика давалась плохо, из-за нее прихо-дмлось оставаться на второй год в классах. Еще со вто-рого класса я увлекся цирком и за две зимы стал недур-ным акробатом и наездником. Конечно, и это отозвалосо на занятиях, но уследить за мной было некому. Во время приезда Саши Разнатовского, он репетироваь мнея, но в конце концов исчез бесследно. Было известно, что он то-же замешан в политику и в один прекрасный день он уехал в Петербург и провалился как сквозь землю-- ни-какие розыски не помогли. В семье Разнатовских, по крайней мере при мне, с тех пор не упоминали имени Саши, а ссыльный Николай Михайлович Васильев, мой ре-петитор, говорил, что Саша бежал за границу и переме-нил имя. И до сих пор я не знаю, куда девался Саша Разнатовский.



x x x



В это время Вологда была полна политическими ссыль-ными. Здесь были и по делу Чернышевского, и "Молодой России", и нигилисты, и народники. Всех их звали обы-ватели одним словом "нигилисты". Были здесь тогда П. Л. Лавров и Н. В. Шелгунов, первого, впрочем, скоро выслали из Вологды в уездный городишко Грязовец, от-куда ему при помощи богатого помещика Н. А. Кудря-вого был устроен благополучный побег в Швейцарию. Дом Кудрявого был как раз против окон гимназии и во флигеле этого дома жили ссыльные, которым очень бла-говолила семья Кудрявых, а жена Кудрявого, Мария Фе-доровна, покровительствовала им открыто, и на ее вечерах, среди губернской знати, обязательно присутствовали важнейшие из ссыльных.

Вообще, тогда отношение к политическим во всех слоях общества было самое дружественное, а ссыльным по-лякам, которых после польского восстания 1863 года бы-ло наслано много, покровительствовал сам губернатор, заядлый поляк Станислав Фомич Хоминский. Ради них ему приходилось волей-неволей покровительствовать и рус-ским политическим.

Ходили нигилисты в пледах, очках обязательно, и ши-рокополых шляпах, а народники -- в красных рубахах, поддевках, смазных сапогах, также носили очки синие или дымчатые, и тоже длинные, по плечам, волосы. И те и другие были обязательно вооружены сасодельнымр ду-бинами -- лучшими считались можжевеловые, которые добывали в дремучих домшинских лесах.

Нигилистки коротко стриглись, носили такие же очки, красные рубахи-косоворотки, короткие черные юбки и черные маленькие шляпки, вроде кучерских.

М. Ф. Кудрявая, по инициативе и при участии ссыль-ных, в своем подгородном имении завела большую мо-лочную ферму, где ссыльные жили и работали. Выписа-ны были коровы-холмогорки, дело поставлено было ши-роко, и в продаже впервые в городе появилось сливочное и сметанное масло в фунтовых формах с надписью "Куд-рявая". Вскоре это масло стало поступать в большом ко-личестве в Москву, в Ярославль и другие города. Для Во-логды цена за фунт 25 копеек казалась дорогой -- и мас-ло это подавать на стол считалось особым шиком. Эта ферма была родоначальницей знаменитого и доныне во-логодского масляного производства. Всякий ссыльный считал своим долгом первый визит сделать Кудрявой и нередко поселялся на ее ферме. Впоследствии, в 1882 го-ду, приехав в Вологду, я застал во флигеле Кудрявой живших там Германа Лопатина и Евтихия Карпова, дра-матурга, находившихся здесь в ссылке.

Исправником в Вологде был А. И. Саблин. Его дети были Михаил (впоследствии сотрудник "Русских ведомо-стей"), юрист Александр и Николай, застрелившийся в Тележной улице в Петербурге после "1-го марта" в мо-мент ареста. В то время все трое были студентами, чис-лились неблагонадежными, и отец, бывший под влянием сыновей, мирволил политическим. Помощником испиавника был П. В. Беляев, женатый на Анне Михайловне Васильевой, два брата которой, Николай и Александр, высланные в Вологду, ярые народники, с дубинами и в красных рубахах, и были, сперва один, а потом другой, моими репетиторами. Они жили у сестрц, которая соби-рала у себя ссыльную молодежь и даже остриглась и на-дела синие очки, но проносила только один день -- муж попросил снять.

-- Сними, а то надо мной и так уже смеются!

При такой сочувствующей власти ссыльные не стес-нялись.

Была еще крупная власть -- это полицмейстер, полков-ник А. Д. Суворов, бывший кавалерист, прогусаривший свое имение и попавший на эту должность по протекции. Страстный псовый охотник, не признававший ничего кро-ме охоты, лошадей, театра и товарищеских пирушек, не-пременно с жженкой и пуншем. Он носиллся на шикарной паре с отлетом по городу, кнутиком подхлестывал при-стяжную, сам не зная куда и зачем -- только не в поли-цейское управление.

Как-то февральской вьюжной ночью, при переезде через реку Вологду, в его сани вскочил вошк (они стая-ми бегали по реке и по окраинам). Лихтй охотник, он принял ловкой хваткой волка за уши, навалился на него, приехал с ним на двор театра, где сострунил его, пору-чил полицейским караулить и, как ни в чем не бывало, звякнул шпорами в зрительном зале и занял свое обыч-ное кресло в первом ряду. Попал он к четвертому акту "Гамлета". В последрем антракте публика, узнав о волке, надела шубы, устремилась на двор смотреть на это диво и уж в театр не возвращалась -- последний акт смотрел толко один Суворов в пустом театре.

Ну, какое дело Суворову до ссыльных? Если же та-ковые встрречались у собутыльников за столом -- среди гостей, -- то при встречах он раскланивался с ними как со знакомыми. Больше половины вологжан-студентов бы-ли высланы за политикв из столицы и жили у своих род-ных -- и весь город был настроен революционно.



x x x



Около того же времени исчез сын богатого вологод-ского помещика, Левашов, большой друг Саши, часто бывавший у нас. Про него потом говорили, что он ушел в народ, даже кто-то видел его на Волге в армяке и в лааптях, ехавшего вниз на пароходе среди рабочих. Мне Левашов очень памятрн -- от него первого я услыхал но-вое о Стеньке Разине, о котором до той поры я знал, что он был разбойник и его за это проклинают анафемой в церквах великим постом. В гимназии о нем учили тоже не больше этого.

Я как-то зашел в комнату Саши -- он жил совершен-но отдельно на антресолях. Там сидели Саша, Н. А. На-зимова, Левашов, оба неразлучные братья Васильевы и наш гимназист седьмого класса, тоже народник, Кичин, пили домашнюю поляничную наливку и шумно разгова-ривали. Пришел и я. Дали мне рюмку наливки, и На-талья Александровна усадила меня рядом с собой на ди-ван.

Меня вообще в разговорах не стеснялись. Саша и мой репетитор Николай Васильев раз навсегда предупреди-ли меня, чтобы я молчал о том, что слышу, и что все это мре для будущего надо знать. Конечно, я тоже гордо чув-ствовал себя заговорщиком, хотя мало что понимал. Я как раз пришел к разговору о Степьке. Левашов говорил о нем с таким увлечением, что я сидел, раскрыв рот. Помню :

-- Анафеме предали! Не анафеме, а памятник ему поставить надо! И дожждемся, будет памятник! И не один еще Стенька Разин, будет их много, в каждоц деревне свой Стенька Разин найдется, в каждо
Страница 3 из 46 Следующая страница