в порыве дружбы говорили мне, чро всегда будем служить вместе, что меня они от себя не отпустят, что вечно будем друзьями. В городе было покойно, народ ходил в театр, только толки о войне, конечно, занимали все умы. Я тоже читал газеты и оченьволновался, что я не там, не в действующей армии,-- но здесь друзья, сцена, Гаевская со своими родителями...
15 июля я и Давыдов лихо отпраждновали после репетиции свои именины в саду, а вечером у Фофановых мне именины справили старики: и пирон, и икра, и чуд-ная вишневая домашняя наливка.
x x x
Война была в разгаре. На фронт требовались все но-вые и новые силы, было вывешено объявление о новом наборе и принятии в Думе добровольцев. Об этом Фофанов прочел в газете, и это было темой разговора за завтраком, который мы кончили в два часа, и я оттуда отправился прямо в театр, где была объявлена считка новой пьесы для бенефиса Большакова. Это была суббо-та 16 июля. Только что вышел, встречаю Инсарского в очень веселом настроении: подвыпил у кого-то у знако-мых и торопился на считку:
-- Время еще есть, посмотрим, что в Думе делает-ся, -- предложил я. Пошли.
Около Думы наарод. Идет заседание. Пробрались в зал. Речь о войне, о помощи раненым. Какой-то выхоленный, жирный, так пудов на 8, гласный, нервно поправляя зо-лотое пенсне, возбужденно, с привизгом, предлагает же-лающим "добровольно положить живот свой за веру, ца-ря и отечество", в защиту угнетенных славян, и сулит за это земные блага и царство небесное, указывая рукой прямой путь в небесное царство через правую от его ру-ки дверь, на которой написано "прием добровольцев".
-- Юрка, пойдем, на войну! -- шепчу я разгоревше-муся от вина и от зажигательной речи Инсарскому.
-- А ты пойдешь?
-- Куда ты, туда и я!
И мы потихоньку вошли в дверь, где во второй ком-нате за столом сидели два думских служащих купеческо-го вида.
-- Здесь в добровольцы? -- спрашиваю.
-- Пожашуйте-с... Здесь...
-- А много записалось?
-- Один только пока.
-- Ладно, пиши меня.
-- И меня!
Подсунули бумагу. Я, затем Инсарский расписались и адрес на театр дали, а сами тотчас же исчезли, чтобы не возбуждать любопытства, и прямо в театр. Считка нача-лась. Мы молчали. Вечер был свободный, я провел его у Фофановых, но ни слова не сказал. Утром в 10 часов ре-петиция, вечером спектакль. Идет "Гамлет", которого иг-рает Далматов, Инсарский -- Горацио, я -- Лаэрта. Роль эту мне дали по просьбе Далматова, которого я учил фех-товать. Полония играл Давыдов, так кмк Андреев-Бур-лак уехал в Симбирск к родным на две недели. Во время репетиции является гарнизонный солдат с книжкой, а в ней повестка мне и Инсарскому.
-- По распоряжению командира резервного батальона в 9 часов утра в понедельник явиться в казармы...
С Инсарским чуть дурно не сделалось, -- он по пьяно-му делу никакого значения не придал подписке. А на беду и молодая жена его была на репетиции, когда узнала-- в обморок... Привели в чувство, плачет:
-- Юра... Юра... Звчем они тебя?
-- Сам не знаю, вот пошел я с этим чертом и записа-лись оба, -- указйвает на меня...
В городе шел разговор: "актеры пошли на войну"...
В газетах появилось известие...
"Гамлет" сделал полный сбор. Аплодисментами встре-чали Инсарского, устроили овацию после спектакля нам обоим...
На другой день в 9 утра я пришел в казармы. Опух-ший, должно быть, от бессонной ночи, Инсарский пришел
вслед за мной.
-- Черт знает, что ты со мной сделал!.. Дома -- ужас!
Заперли нас в казармы. Потребовали документы, а у меня никаких. Телеграфирую отцу: высылает копию мет-рического свидетельства, так как и метрику и послужной список, выданный из Нежинского полка, я тогда еще вы-бросил. В письме отец благодарил меня, птздравлял и прислал четвертной билет на дорогу.
Я сказал своему ротному командиру, чт ослужил юн-кером в Нежинском полку, знаю фронт, но требовать по-служного списка за краткостью времени не буду, а пойду рядовым. Об этом узнал командир батальона и все офи-церы. Оказались общие знакомые нежинцы, и на первом же учении я был признан лучшим фронтовиком и сразу получил отделение новобранцев для обучения. В числе их попался ко мне также и Инсарский. Через два дня мы были уже в солдатских мундираз. Каким смешным и не-уклюжим казался мне Инсарский, которого я привык вм-деть в костюме короля, рыцаря, придворного или во фра-ке. Он мастерски его носил! И вот теперь скрюченный Ин-сарский, согнувшийся под ружьем, топчется в шеренге та-ких же неуклюжих новобранцев -- мне как на смех попа-лись немцы-колонисты, плохо говорившие и понимавшие по-русски -- да и по-немецки с ними не столкуешься, -- свой жаргон!
-- Пферд, -- говоришь ему, указывая на лошадь, -- а он глаза вытаращит и молчит, и отрицательно головой мотает. Оказывается,по-ихнему лошадь зовется не "Пферд", а "Кауль" -- вот и учи таких чертей. А через 10 дней назначено выступление на войну, на Кавказ, в 41-ю дивизию, резервом которой состоял наш Саратов-ский батальон.
Далматов, Давыдов и еще кое-кто из труппы прихо-дили издали смотреть на ученье и очень жалели Инсарского.
А. И. Погонин, человек общества, хороший знако-мый губернатора, хлопотал об Инсарском, и нам командир батальона, сам ли, или по губернаторской просьбе, раз-решил не ночевать в казармах, играть в театре, только к6 часам утра обязательно являться на ученье и до 6 ве-чера проводить день в акзармах. Дней через пять Ин-сарский заболел и его отправили в госпиталь -- у него сделалась течь из уха.
Я в 6 часов уходил в театр, а если не занят, то к Фофановым, где очень радовался за меня старый морской волк, радовался, что я иду а войну, делал мне разные поучения, которые в дальнейшем не прошли бесследно. До слез печалилась Гаевская со своей доброй мамой. В трупме после рассказов Далматова и других, видевших меня обучающим солдат, на меня смотрели, как на героя, поили, угощали и платили жалованье. Я играл раза три в неделю.
Последний спектакль, в котором я участвовал, пятница 29 июля -- бенефис Большакова. На другой день наш эшелон выступал в Турцию.
В комедии Александрова "Вокруг огня не летай" мне были назначены две небольших роли, но экстренно при--шлось сыграть Гуратова (отставной полковник в мунди-ре), вместо Андреева-Бурлака, который накануне бене-фиса телеграфировал, что на сутки опоздает и приедет в субботу. Почти все офицеры батальона, которым со дня моего поступления щедро давались контрамарки, пррсут-ствовали со своими семьями на этом прощальном спек-такле, и меня, рядового их батальона в полковничьем мундире, вызывали почем зря. Весь театр, впрочем, знал, что завтра я еду на войну, ну и чествовали воваю.
Поезд отходил в два часа дня, но эшелон в 12 уже сидел в товарных вагонах и распевал песни. Среди про-вожающих было много нрмцев-колонистов, и к часу со-бралась вся труппа провожать меня: нарочно репетицию отложили. Все с пакетами, с корзинами. Старик Фофанов прислал оплетенную огромную бутыль, еще в ста-рину привезенную им из Индии, наполненную теперь его дтмашней вишневкой.
Погонин почему-то привез ящик дорогих сигар, хотя знал, что я не курю, а нюхаю табак; мать Гаевской -- до-машний паштет с курицей и целую корзину печенья, а Гаевская коробку почтовой бумаги, карандаш и кожаную записную книжку с золотой подковой, Давыдов и Дал-матов -- огромную корзину с водкой, винами и закуска-ми от всей трууппы.
Мы заняли ползала у буфета, смешались с офицера-ми, пили донсккое; Далматов угостил настоящим шам-панским и, наконец, толпой двинулись к платформе по-сле второго звонка. Вдруг шум, толкотня и к нашему ва-гону 2-го класса -- я и начальник эшелона, прапорщик Прутняков занимали купе в этом вагоне, единственном среди товарного состава поезда -- и сквозь толпу вры-вается, хромая, Андреев-Бурлак с двухаршинным балыком под мышкой и корзинкой вина.
-- Прямо с парохода, чуть не опоздал!
Инсарский, обнимая меня, плакал.
Он накануне вышел из лазарета, где комиссия призналa его негодным к военной службе.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ТУРЕЦКАЯ ВОЙНА
Наш эшелон. Пешком через Кавказ. Шулера во Млетах. В Турции. Встреяа в отряде. Костя Попов. Капитан Карганов. Хаджи-Мурат. Пластунская команда. Охотничий курган. Отбитый десант. Англи-чанин в шлюпке. Последнее сражение. Конец войны. Охота на ба-шибузуков. Обиженный И нал Асланов. Домой
Наш эшелон был сто человек, а в Тамбове и Вороне-же прибавилось еще сто человек и начальник последних, подпоручик Архальский, удалец хоть куда веселый и шумный, как старший в чине, принял у Прутникова ко-мандование всем эшелоном,. хотя был моложе его годами и, кроме того, Прутников до военной службы кончил уни-верситет. Чины и старшинство тогда очень почитались. Са-мый нижний чин это был рядовой, получавший 90 ко-пеек жалованья в треть и ежемесячно по 2 копейки на баню, которые хранились в полковом денежном ящике и выдавались только накануне бани -- солдат тогда пу-скали в баню за две копейки.
-- Солдат, где твои вещи?
-- Вот все тут, -- вынимает деревянную ложку из-за голенища.
-- А где твои деньги?
-- На подводе везут в денежном ящике. Следующий чин -- ефрейтор, получавший в треть 95 копеек.
Во время войны жалованье утраивалось -- 2 р. 70 к. в треть. Только что произведенные два ефрейтора вхо-дят в трактир чай пить, глядят и видят -- рядовые тоже чай пьют... И важно говорит один ефрейтор другому: "На какие это деньги рядовщина гуляет? Вот мы, ефрейторы, другое дело".
Дней через пять мы были во Владикавказе, где к на-шей партии прибавилось еще солдат и мы пошли пешком форсированным маршем по военно-грузинской дороге. Во Владикавказе я купил великолепный дагестанский кин-жал, бурку и чувяки с коговицами, в которых так легко и удобно было идти, даже, пожалуй, лучше, чем в лаптях.
После Пушкина и Лермонтова писать о Кавказе, а особенно о военно-грузинской дороге-- перо не подни-мается... Я о себе скажу одно-- ликовал я, радов
Страница 30 из 46
Следующая страница
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 ]
[ 40 - 46]
