а-ти выстрелов корабли ушли вглубь моря... Ни один из выстрелов не достиг цели, даже близ лагеря не легло ни одной гранаты. Солдаты, как бешеные, прыгали по бере-гу, орали, ругались и радовались победе. Кочетов напи-сал короткий рапорт об отбитии десанта и требовал при-слать хоть одно орудие на всякий случай. Когда оно бы-ло получено, я с моими охотниками вернулся к своей части.
x x x
Последний большой бой в нашем отряде был 18 янва-ря, несмотря на то, что 17 января уже было заключено перемирие, о котором телеграмма к нам пришла с опоз-даанием на сутки с лишком. Новый командующий отря-дом, назначенный вмсето генерала Оклобжио, А. В. Ко-маров задумал во что бы то ни стало штурмовать не-приступные Цихидзири, и в ночь на 18 января весь от-ряд выступил на эту нелепую попытку.
Охотникам было поручено снять часовых, и мы, вброд перебравшись через ледяную воду Кинтриши, бесшумно выполнили приказание, несмотря на обледеневшие горы и снежную вьюгу, пронесшуюсы вечером.
Ночь была лунная и крепко морозная. Войско все-таки переправилось благополучно. Нкш правый фланг уже продвинулся к Столовой горе, сильной позиции, укреп-ленной, как говорили, английскими инженерами: глубокие рвы, каждое место Перед укреплениями отлично об-стреливается, на высоких батареях орудия, а перед рва-ми страшные завалы из переплетенных проволоками ог-ромных деревьев, наваленных ветвями вперед. Промок-шие насквозь во время переправы, в обледеневшей одеж-де мы тихо подвигаемся. Вдруг на левом фланге вы-стрел, другой... целый град... Где-то грянуло орудие, и засверкали турецкие позиции изломанными линиями огоньков с брустверов Самебы и Кверики... Где-то влево слышно наше "ура", начался штурм... Ринулись и мы в атаку, очищая кинжалами дорогу в засеке. Столовая го-ра засветилась огнями и грохотом... Мы бросились в штыки на ошалевших от неожиданности турок, и Столо-вая гора была наша...
Бой кипел на всем фронте при ярко восходящем солн-це на безоблачном небе; позиция была наша; защитники Столовой горы, которые остались в живых, бежали. Кар-тина обычная: трупы, стоны раненых, полковой доктор Решетов и его фельдшера -- руки по локоть в крови... Между убитыми и ранеными было много арабистанцев, этого лучшего войска у турок. Рослые красавцы в своих белых плащах с широкими коричневыми полосами. Мы накинули такие плащи на наше промокшее платье и со-гревались в них. Впоследствии я этот самый плащ привез в Россию, подарил Далматову, и он в нем играл в Пензе Отелло и Мурзука.
Бой кончился около полудня; день был жаркий, жур-чали ручьи от таящего снега, и голубели подснежжники.
К вечеру веьс отряд, хоронивший убитых в братских могилах, узнал, что получена телеграмма о перемирии. состоявшемся накануне в Сан-Стефано. Приди она во-время -- боя бы не было, не погибли бы полторы тыся-чи храбрецов, а у турок много больше. Были бы целы два любимых генерала Шелеметев и Шаликов, был бы цел мой молодой друг, товарищ по юнкерскому училищу подпоручик Николин: он погиб благодаря своему росту в самом начале наступления, пуля попала ему в лоб. Едва не попал в плен штабс-капитан Ленкоранского пол-ка Линевич (Впоследстври главнокомандующий вовремя Японской войны), слишком зарвавшийся вперед, но его от-били у турок наши охотники.
Но все было забыто: отряд ликовал -- война кончена.
x x x
Заключили мир, войска уводили вглубь России, но только третьего сентября 1878 года я получил отставку, так как был в "охотниках" и нас держали под ружьем, по-тому что башибузуки навьдняли горы и приходилось во-евать с ними в одиночку в горных лесных трущобах, пол-зая по скаламм, вися над пропастями. Мне это занятие было интереснее, чем сама война. Охота за башибузука-ми была увлекательна и напоминала рассказы Майн Рида или Фенимора Купера. Вот это была война полная при-ключений, для нас более настоящая война, чем минувшая. Ходили маленькими отрядами по 5 человек, стычки с ба-шибузуками были чуть не ежедневно. А по взглядам на-чальства это была какая-то полу-война. Это наши удаль-цы с огорчением узнали только тогда, когда нам за дей-ствительно боевые отличия прислали на пластунскую команду вместо георгиевских крестов серебрянуе меда-ли на георгиевских лентах с надписью "за храбрость", с портретом государя, на что особенно обиделся наш уда-лой джигит Инал Асланов, седой горец, магометанин, с начала войны лихо дравшийся с турками.
На шестьдесят оставшихся в живых человек, почти за пять месяцев отчаянной боевой работы, за разгон ша-ек, за десятки взятых в плен и перебитых в схватках ба-шибузуков, за наши потери ранеными и убитыми, нам прислали восемь медалей, которыа мы распределили меж-ду особенно храбрыми, не имевшими еще за войну геор-гиевских крестов; хотя эти последние, также отличившие-ся, и теперь тоже стоили наград, но они ничего не получи-ли, во-первых, потому, что это награда была ниже креста, а во-вторых, чтобы не обидеть совсес не награжденных товарищей. Восьмерым храбрецам даны были медали, се-меро из них радовались как дети, а Инал Асланов ру-гательски ругался и приставал к нам:
-- Пачему тэбэ дали крэст с джигитом на коне, а мэнэ миндал с царским мордам? -- очень обижался старик.
3 сентября нас уволили, а 5 сентября я был в городе Поти, откуда на пароходе выехал в Россию через Та-ганрог.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АКТЕРСТВО
Таганрог. Дома у отцк. Письмо Долматова. Пензенский театр В. А. Сологуб. Бенефис и визиты. Мейерхольд. Летний сезон в Воронеже. Гастроли M. H. Ермоловой и О. А. Правдина. Таинствен-ный певец. Оскорбление жандарма. В вагоне с быками. М. И. Свободина и Далматов. Сезон в Пензе. "Особые приметы". Л. И. Горсткин. Как ставить "Гамлета".
В Таганроге прямо с пристани я попал на спектакль, в уборную М. П. Яковлева, знаменитого трагика, с кото-рым встречался в Москве. Здесь познакомился с его сы-ном Сашей, и потом много лет спустя эта наша встречаему пригодилась.
Когда я занимал уже хорошее положение в москов-ской печати, ко мне зашел Саша Яковлев в какую-то тя-желую для него минуту жизни. Я не помню уже, что именно с ним случилось, но знаю, что положение его бы-ло далеко не из важных. Я обрадовался ему, он у меня прожил несколько дней и в тот же скзон служил у Корша, где вскоре стал премьером и имел огромный успех. Не помню его судьбу дальше, уж очень много разных встреч и впечатлений было у меня, а если я его вспом-нил, так это потому, что после войны это была первая встреча за кулисами, где мне тут же и предложили остаться в труппе, но я отговорился желаникм повидать-ся с отцом и отправился в Вологду, и по пути заехал в Воронеж, где в театре Матковского служила Гаевксая.
Явилвя домой ровно в полночь к великой радости от-ца, которому в числе гостинцев я привез в подарок луч-шего турецкого табаку, добытого мною в Кабулетах. От отца я получил в подарок деодвскую серебряную таба-керку.
-- Береги, она счастливпя! -- сказал мне отец.
Недолго я пробыл дома. Вскоре получил письмо от Далматова из Пензы, помеченное 5 октября 1878 года, которое храню и до сих пор. Он пишет:
"Мне говорили, что Вы уже получили отставку, если это так, то приезжайте ко мне трудиться... Я думаю, что отец доволен Вашим поступком -- он заслуживает при-знательности и похвалы. Что касается до меня, то в слу-чае неустойки я к Вашим услугам. Хотя я и вновь обза-велся семейством, но это нисеолько не мешает мне не за-бывать старых товарищей".
И вот я в Пензе. С вокзала в театр я приехал на "удобке". Это специально пензенский экипаж вроде из-возчичьей пролетки без рессор, с продольным толстым брусом, отделявшим ноги одного пассажира то другого. На пензенских грязных и гористых улицах всякий другой экипаж поломался бы, -- но почему его назвали "удобка" -- не знаю. Разве потому, что на брус садился, скор-чившись в три погибели, третий пассажир?
В 9 утра я подъехал к театру. Это старинный барский дом на Троицкой улице, принадлежавший старому бари-ну в полном смысле этого слова, Льву Ивановичу Горсткину, жившему со своей семьей в половине дома, вы-ходившей в сад, а театр выходил на улицу, и выходили на улицу огромные окна квартиры Далматова, состоя--щей из роскошного кабинета и спальни. Высокий каби-нет с лепными работами и росписью на потолке. Старин-ная мебель... Посредине этой огромной комнаты большой круглый стол красного дерева, заваленный пьесами, афишами, газетами. Над ним, как раз над серединой, висела толстая бронзовая цепь, оканчивавшаяся огром-ным крюком, на высоте не больше полутора аршин над столом. Наверо здесь была люстра, когда-то, а теперь на крюке висела запыленная турецкая феска, которую я послал Далматову с войны в ответ на его посылку с гос-тинцами, полученную мной в отряде.
Дверь мне отпер старый-престарый, с облезлыми ры-жими волосами и такими же усами отставной солдат, сто-рож Григорьич, который, увидя меня в бурке, черкеске и папахе, вытянулся по-военному и провел в кабинет, где Далматов --о н жил в это время один -- пил чай и раз-бирался в бумагах. Чисто выбритый, надушенный, в до-рогом халате, он вскочил, бросился ко мне целоваться...
Григорьич поставил на стол к кипящему самовару прибор и -- сам догадался -- выставил из шкафа графин с коньяком.
После чаю с разговорами Далматов усадил меня за письменный стол, и началось составление афиши на во-скресенье. Идут "Разбойники" Шиллера. Карл-- Дал-матов.
-- А вы сыграете Швейцера (тогда мы еще были на "вы").
И против Швейцера пишет: -- Гиляровский. Я протестую и прошу поставить мой старый рязан-ский псевдоним -- Луганский.
-- Нет, надо позвучнее! -- говорит Далматов и ука-зывает пальцем на лежащую на столе книжку: "Таран-тас", соч., гр. В. А. Сологуба.
И зачеркнув мою фамилию, молча пишет: Швей-цер -- Сологуб.
-- Как хорошо! И тоже В. А.! Великолепно, за гра-фа принимать будут.
Так этот псевдоним и остался на много лет, хотя за графа меня никто не принимал. Я служил под ним и в Пензе, и на другое лето у Кузнецова в Воронеже, где иг-рал с M. H. Ермоловой и О. А. Пр
Страница 34 из 46
Следующая страница
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
