ву роскошным завтраком, и я, желая выразить восторг, за ее здоровье выпил, не отнимая от рта, бутылку коньяку финьшампань, о чем поосле уже в Москве вспоминала Мария Ни-колаевна, написавшая мне тогда уже во время револю-ции в альбом несколько строк: "На память о Воронеже в 1879 году"...
И после этой бутылки, вечером, как ни в чем не быва-ло, я играл в спектакле, -- то была молодость, когда все нипочем!
Помню еще в Воронеже на сквере памятник Петру Первому. Он стоит, опираясь на якорь, глядит налево, как раз на здание интендантства, а рукой победоносно указывает направо, как раз на тюиьму. На памятнике надпись: "Петру Первому -- Русское дворянство в Во-ронеже". Как-то мы после спектакля ночью гуляли на сквере и оставили в нравоучение потомству на пьедестале памятника надпись мелом:
Смотрите, русское дворянство,
Петр Первый и по смерти строг
Глядит на интендантство,
А пальцем кажет на острог.
* * *
До этого сезона Далматов ходил холостым, а в Во-ронеже летом у него начался роман с М. И. Свободиной-Барышевой, продолжавшийся долго.
А года за три перед этим здесь же после зимнего се-зона он разошелся со своей женой, артисткой Любской. Говорили, что одна из причин их развод была та, что Далматов играл Гамлета и Любская играла Гамлета. Как-то Далматов, вскоре после моего приезда в Пензу. получил афишу, где значилось: "Гамлет, принц Дат-ский -- Любская".
Он мне показал афишу и сказал, что это: "Моя дура жена отличается".
И Далматов долго хранил эту афишу с прибавленным
на ней акпостихом:
Дар единственный -- полсвета
Удрвленьем поражает:
Роль мужскую, роль Гамлета
Артистически играет.
* * *
Окончив благополучно сезон, мы проехали в Пензу втроем: Далматов и Свободина в купе 1-го класса, а я один в третьем, без всякого багажа, потому что единст-венный чемодан пошел вместе с Далматовским багажом. На станции Муравьеве, когда уже начало темнеть, я за-бежал в буфет выпить пива и не слыхал третьего звонка. Гляжу, поезд пошел. Я мчусь по платформе, чтобы до-гнать последний вагон, уже довольно быстро двигаю-щийся, как чувствую, что меня в то самое время, когда я уже протянул руку, чтобы схватиться за стойку и прыгнуть нв площадку, кто-то схватывает, облапив сзади.
Момент, поезд недосягаем, а передо мной огромный жандарм читает мне нравоучение.
Представьте себе мою доааду: мои уехали-- я один! Первое, что я сделал, не раздумывая, с почерку-- это хватил кулаком жандарма по физиономии, и он загре-мел на рельсы с высокой платформы... Второе, сообра-зив мгновенно, что это пахнет бедой серьезной, я спрыгнул и бросился беюать поперек путей, желая проскочить под товарным поездом, пропусквашим наш пассажир-ский...
Слышу гвалт, шум и вопли около жандарма, которо-го поднимают сторожа. Один с фонарем. Я переползаю под вагоном на противоположную сторону, взглядываю наверх и вижу, что надо мной вагон с быками, боковые двери которого заложены брусьями. Моментально, поль-зуясь темнотой, проползаю между брусьями в вагон, пробираюсь между быков, -- их оказалось в вагоне толь-ко пять, -- в задний угол вагона, забираю у них сено, снимаю пальто, посыпаю на него сено и, так замаскиро-вавшись, ложусь на пол в углу...
Тихо. Быки постукивают копцтами и жуют жвачку... Я прислушиваюсь. На станции беготня... Шум... То сти-хает... То опять... Раздается звонок... Мимо по платфор-ме пробегают люди... Свисток паровоза... длинный... с перерывами... Грохот железа... Рвануло вагон раз... два... и колеса захлопали по стрелкам... Я успокоился и сразу заснул. Проснулся от какой-то тишины... Светаер... Со-ображаю, где я... Красные калмыцкие быки... Огромные, рогастые... Поезд стоит. Я встаю, оправляюсь. Вешаю на спину быка пальто и шляпой чищу его... Потом нада-ваю... выглядываю из вагона... Заря алеет... Скоро сол-нышко взойдет... Вижу кругом нескончаемые ряды ваго-нов, значит большая станция... Ощупываю карманы-- все цело: и бумажник и кошелек... Еще раз выгляды-ваю-- ни души... Отодвигаю один запьр и приготов-ляюсь прыгнуть, как вдруг над самым ухом свистит па-ровоз... Я вздрогнул, но все-таки спрыгнул на песок, и мой поезд загремел цепями, захлопал буферами и дви-нулся.
Пробираюсь пд вагонами, и передо мною длинней-шая платформа. Ряжск! Как раз здесь пересадка на Пензу... Гордо иду в зал I класса и прямо к буфету -- жажда страшная. Пью пиво и ем бутерброды. У буфета никого... Наконец, появляются носильщики. Будят пас-сажироы... И вижу, в другом конце зала поднимаю-щуюся из-за стенки дивана фигуру Далматова... Лечу! Мария Ивановна, откинувшись к стеене, только просы-пается... Я подхожу к ним... У обоих-- глаза круглые от удивленья.
-- Сологуб! -- оба сразу.
-- Я самолично.
-- А я хотел телеграмму дать в поезд. Думал, не слу-чилось ли что... Или, может быть, проспал... Все искали... Ведь мы здесь с 12 часов. Через час еще наш поезд.
-- А я отговорила дать телеграмму, -- сказала Свободина, и я ее поблагоадрил за свое спасение.
В эот сезон 1879-- 80 года репертуар был самый раз-нообразный, -- иногда по две, а то и по три пьесы новых ставли в неделю. Работы масса, учили роли иногда и днем и ночью. Играть приходилось все. Раз вышел такой слу-чай: идет "Гпоза", уж 8 часов; все одеты, а старухи Онихимовской-- играет сумасшедшую барыню-- нет и нет! Начали спектакль; думаю, приедет. В конце первого ак-та приходит посланный и передает письмо от мужа Онихимовской, который сообщает, что жена лежит вся в жару и встать не может. Единственная надежда -- вто-рая старуха Яковлева. Посылаем-- дома нет, и где она -- не знюат. Далматов бесится... Спектакль продол-жается. Послали за любительницей Рудольф.
Я иду в костюмерную, добываю костюм; парикмахер Шишков приносит седой парик, я потихоньку грими-руюсь, запершись у себя в уборной, и слышу, как рядом со мной бесится Далматов и все справляется о Рудольф. Акт кончается, я вхожу в уборную Далматова, где за-стаю М. И. Свободину и актера Виноградского.
Вхожу, стучу костылем и говорю:
-- Все в огне гореть будете неугасимом!.. Ошалели все трое, да как прыснут со смеху... А Далматов, нахохотавшись, сделал серьезное лицо и запеи уборную.
-- Тише. А то узнают тебя -- ведь на сцене расхохо-чутся... Сиди здесь да молчи.
С этого дня мы перешли с ним на "ты". Он вышел и говорит выпускающему Макарову и кому-то из актеров:
-- Рудольф приехала! У меня в уборной одеваетмя. Как бы то ни было, а сумасшедшую барыню я сы-грал, и многие за кулисами, пока я не вышел со сцены, не выпрямился и не заговорил своим голосом, даже и внимания не обратили, а публика так и не узнала. Уже после похохотали все.
Сезон был веселый. Далматов и Свободина прльзо-вались огромным успехом. Пенза видала Далматова во всевозможных ролях, и так как в репертуар входила оперетка, то он играл и губернатора в "Птичках певчих" и Мурзука в "Жирофле-Жирофля", в моем арабском плаще, который я подарил ему. Видела Далматова Пен-за и в "Агасфере", в жесточайшей трагедии Висковатова "Казнь безбожному", состоявшей из 27 картин. Шла она в бенефис актера Конакова и для любимого старика в ней участвовали все первые персонажи от Свободиной-Барышевой до опереточной примадонны Раичевой вклю-чительно. Трехаршинная афиша красными и синими бук-вами сделали полный сбор, тем более, что на ней значи-лись всевозможные ужасы, и заканчивалась эта афиша так: "Картина 27 и последняя: Страшный суд и Воскре-сение мертвых. В заключение всей труппой будет испол-нен "камаринский". И воскресшие плясали, а с ними и суфлер Модестов, вылезший с книгой и со свечкой из будки.
Бенефисы Далматова и Свободиной-Барышевой со-бирали всю аристократию, и ложи бенуара блистаьи бриллиантами и черными параами, а бельэтаж-- формен-ными платьями и мундирами учащейся молодежи. Ин-ституток и гимназисток приводили только на эти бене-фисы, но раз вышло кое-что неладное. В бенефис Дал-матова шел "Обрыв" Гончарова. Страстная сцега между Марком Волоховым и Верой, исполненная прекрасно Далматовым и Свободиной, когчается тем, что Волохов уносит Веру в лес... Вдруг страшенный пьяный бас грянул с галерки:
-- Так ее!...-- и загоготал на весь театр. Все взоры на галерку, и кто-то крикнул, узнав по го-лосу:
-- Да это отец протодьякон!
Аплодисменты... Свистки... Гвалт...
А протодьякон, любитель театра, подбинавший обык-новенно для спектакля волосы в воротник, был поли-цией выведен и, кажется, был "взыскан за мракобесие".
x x x
Сезон 1879-- 80 года закончился блестяще; актеры за-работали хорошо, и вся труппа на следующую зиму осталась у Далматова почти в полном составе: никому не хотелось уезжать из гостеприимной Пензы.
Пенза явилась опять повторным кругом моей жизни. Я бросил трактирную жизнь и дурачества, вроде подве-шивания квартального на крюк, где была люстра когда-то, что описано со слов Далматова у Амфитеатрова в его воспоминаниях, и стал бывать в семейных домах, гдп собиралась славная учащаяся молодежь.
Часть труппы разъехалась на лето, нас осталось не-много. Лето играли кое-как товариществом в Пензен-ском ботаническом казенном саду, прекрасно поставлен-ном ученым садоводом Баумом, который умер несколько лет назад. Семья Баум была одна из театральных пен-зенских семей. Две дочери Баум выступали с успехом на пензенской сцене. Одна из них умерла, а другая окон-чательно перешла на сцену и стала известной в свое вре-мя инженю Дубровиной. Она уже в год окончания гим-назии удачно дебютировала в роли слепой в "Двух си-ротках". Особенно часто я бывал в семье у Баум. В пер-вый раз я попал к ним, провожая после спектакля нашу артистку Баум-Дубровину и ее неразлучную подругу-гимназистку М. И. M-- ну, дававшую уроки дочери М. И. Свободиной, и был приглашен зайти на чай. С той поры свободные вечера я часто проводил у них и окончатель-но бросил мой гулевой порядок жизни и даже ударился в лирику, вместо моих прежних разудалых бурлацких песен. Десятилетняя сестра нашей артистки, Маруся,
Страница 36 из 46
Следующая страница
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
