моя внимательная слушательница, сказала как-то мне за чаем:
-- Знаете, Сологуб, вы -- талант!
-- Спасибо, Маруся.
-- Да, талант... только не на сцене... Вы-- поэт. Это меня тогда немного обидело, -- я мнил себя ак-тером, а после вспоминал и теперь с удовольствием вспо-минаю эти слова...
Другая театральная семья-- это была семья Горсткиных, но там были более серьезные беседы, даже ско-рее какие-то учено театральные заседания. Происходили они в полу-художественном, в полумасонском кабинете-библиотеке владельца дома, Льва Ивановича Горсткина, высокобразованного старика, долго жившего за грани-цей, знакомого с Герценом, Огаревым, о которых он лю-бил вспоминать, и увлекавшегося в юности масонством.
Под старость он был небогат и существовал только арендой за театр.
Вот у него-то в кабинете, заставленном шкафами книг и выходившем окнами и балконом в сад над реч-кой Пензяткой, и бывали время от времени заседания. На них присутствовали из актеров -- Свободина, Далматов, мооодой Градов, бывший харьковский студент, и я.
Горсткин заранее назначал нам день и намечал пред-мет беседы, выбирая темой какой-нибудь прошедший или готовящийся спектакль,, и предлагал нам пользо-ваться его старинной библиотекой. Для новых изданий я был записан в библиотеке Умнова.
x x x
Одна из серьезных бесед началась анекдотом. Слу-жил у нас первым любовником некоторое время актер Белов и потребовал, чтобы Далматов разрешил ему сы-грать в свой бенефис Гамлета. Далматов разрешил. Бе-лов сыграл скверно, но сбор сорвал. Настоящая фами-лия Белова была Бочарников. Он крестьянин Тамбов-ской губернии, малограмотный. С ним я путешествовал пешком из Моршанска в Кирсанов в труппе Григорьева.
После бенефиса вышел срок его паспорта, и он при-нес старый паспорт Далматову, чтобы переслать в во-лость с приложением трех рублей на новый "плакат", выдававшийся на год. Далматов поручил это мне. Чи-таю паспорт и вижу, что в рубрике "особые приметы" ничего нет. Я пишу: "Скверно играет Гамлета", -- и по-сылаю паспорт денежным письмом в волость.
Через несколько дней паспорт возвращается. Труппа вся на сцене. Я выделываю, по оббыкновению, разные штуки на трапеции. Белову подают письмо. Он распеча-тывакт, читает, потом вскакивает и орет дико:
-- Подлецы! Подлецы! И бросается к Далматову.
-- Василий Пантелеймонович! Вы посылали мой пас-порт?
-- Сологуб посылал.
Я чувствую, что будет дело, соскакиваю с трапеции и становлюсь в гродную позу.
Белов ко мне, но остановился... Глядит на меня, да как заплачет... Уж насилу я его успокоил, дав слово, что этого никто не узнает... Но узнали все-таки помимо ме-ня: зачем-то понадобился паспорт в контору театра, и там прочли, а потом узнал Далматов и все: против "осо-бых примет" надпись на новом паспорте была повторе-на: "Скверно играет Гамлета".
Причем "Гамлета" написано через ять! Вот на этом спектакле Горсткин пригласил нас на следующую субботу-- по субботам спектаклей не бы-ло-- поговорить о Гамлете. Горсткин прочел нам целое исследование о Гамлете; говорил много Далматов, Гра-дов, и еще был выслушан один карандашный набросок, который озадачил присутствующих и на который после споров и разговоров Лев Иванович положил резолюцию:
-- Оригинально, но великого Шекспира уродовать нельзя... А все-таки этт хорошо.
А Далматов увлекся им. Привожу его целиком:
-- Мне хочется разойтись с Шекспиром, который так много дал из английского быта. А уж как ставят у нас-- позор. Я помню, в чьем-то переводе вставлены, кажется, неправильно по Шекспиру строки,-- но, по-моему, это именно то, что надо:
В белых перьях, статный воин
Первый в Дании боец...
Иначе я Гамлета не представляю. Недурно он дрался на мечах, не на рапирах, нет, а на мечах. Ловко прико-лол Полония. Это боец. И кругом не те придворные шар-куны из танцзала!.. Все окружающие Гамлета, все-- это:
Ряд норманнов удалых.
Как в масках, в шлемах пудовых
С своей тяжелой алебардой.
Такие же, как и Гамлет.
И Розенкранц с Гильденштерном, неумело берущие от Гамлета грубыми ручищами флейту, конечно, не умеют на ней играть. И у королевы короткое платье, и грубые ноги, а на голове корона, которую причезли из какого-то набега предки и по ее образцу выковади дома из полпуда золота такую же для короля. И Гамлет, и Гораций, и стража в первом акте в волчьих и медвежьих мехах сверх лат... У короля великолепный грабленный где-то, может быть, византийский или римский трон, привезенный удальцами вместе с короной... Пятном он
стоит в королевской зале, потому что эта зала не коро-ля, и король не король, а викинг, атаман пиратов. В зале, кроме очага -- ни куска камня. Все постройки из потем-невшего векового дуба, грубо, на веки сколоченные. Приемная зала, где трон -- потолок с толстыми матица-ми, подпертыми разными бревнами, мебель-- дубовые скамьи и неподъемно толстые табуреты дубовые.
Оленя ранили стрелой...
И наши Гамлеты таращатся чуть не на венский стул в своих туфельках и трико и бросают эту героиче-скую фразу:
Оленя ранили стрелой...
Мой Гамлет в лосиновых сапожищах и в тюленьей, шерстью вверх, куртке, с размаху, безотчетным порывом прыгает тигром на табурет дубовый, который не опроки-нешь, и в тон этого прыжка гремят сллова зверски-зло-радно, вслед удирающему королю в пурпурной, тоже огоабленной где-то мантии, -- слова:
Оленя ранили тсрелой...
Никаких трико. Никаких туфель. Никаких шпор. На корабле шпоры не носят!
Меч с длинной, крестом, рукоятью, чтобы обеими руками рубануть. Алебарды-- эти морские топоры, при абордаже рубящие и канаты и человека с головы до пояса... Обеими руками... В свалке не до фехтования.
Только руби... А для этого мечи и тяжелые алебарды для двух рук.
... Как в масках в шлемах пудовых.
А у молодых из-под них кудри, как лен светлые. Се-вер. И во всем север, дикий север дикого серого моря. Я удивляюсь, почему у Шекспира при короле не было шута? Ведь был же шут -- "бедный Йорик". Нужен и живой такой же Йорик. Может быть и арапчик, вывезен-ный из дальних стран вместе с добычей, и обезьяна в клетке. Опять флейта? Дудка, а не флейта! Дудками и барабанами встречают Фоитинбрасса.
Все это львы да леопарды.
Орлы, медведи, ястреба...
...а не шсркуны придворные, танцующие менуэт во-круг Мечтателя, неврастеника и кисейной барышни Офе-лии, как раз ему "под кадрель". Нет, это--
Первый в Дании боец!
Удалой и лукавый, разбойник морской, как все ос-тальные окружающие, начиная с короля и кончая мо-гильщиком.
Единственно "светлый луч в зверином мраке"-- Офе-лия-- чистая душа, не выдержавшая ужаса окружающе-го ее, когда открылись ее глаза. Всю дикую мерзость придворных интриг и преступлений дал Шекспир, а мы изобразили изящный королесский двор-- лоск изобра-зили мы! Изобразить надо все эти мерзости в стиле по-лудикого варварства, хитрость хищного зверя в каждом лице, грубую ложь и дикую силу, среди которых затрав-ливаемый зверь -- Гамлет, "первый в Дании боец", пол-ный благородных порывов, борется притворством и хит-ростью, с таким же орудием врага, обычным тогда ору-дием войны удалых северян, где сила и хитрость -- ору-жие ...
А у нас-- неврастеник в трусиках! И это:
Первый в Дании боец!
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. В МОСКВЕ
Театр А. А. Бренко. Встреча в Кремле. Пушкински театр в парке. Тургенев в театре. А. Н. Островский и Бурлак. Московские литера-торы. Мое первое стихотворение в "Будильнике". Как оно написано. Скворцовы номера.
В Москве артистка Малого театра А. А. Бренко, же-на известного присяжного поверенного и лучшего в то время музыкального критика, работавшего в "Русских ведомостях", О. Я. Левенсона, открыла в помещении Солодовниковского пассада первый рувский частный театр в Москве.
До того времени столица в отрошении театров жила по регламенту Екатерины II, запрещавшему, во избежа-ние конкуренции императорским театрам, на всех других сценах "пляски, пение, представление комедиантов и скоморохов".
А.-А. Бренко выхлопотала после долгих трудов пер-вый частный театр в Москве, благодаря содействию гра-фа И. И. Воронцова-Дашкова, который, поздравляя г-жу Бренко с разрешением, сказал ей:
-- История русского театра и нам с вами отведет од-ну страничку.
Может быть, в будущем, а пока что-то мало писали об этом крупнейшем факте театральной русской истории.
А. А. Бренко ставила в Слоодовническом театре пье-сы целиком и в костюмах, называя все-таки н афише: "сцены из пьес". Театр ломился от публики.
Труппа была до того в Москве невиданная. П. А. Стрепетова получала 500 руб. за выход, М. И. Писа-рев-- 900 руб. в мечяц, Понизоыский, Немирова-Ральф, Рыбчинская, Глама-Мещерская, Градов-Соколов и пр. Потом Бурла.к Он попал случайно.
Градов-Соколов в какой-то пьесе "обыграл" Писа-рева. Последний обозлился и предложил Бренко выпи-сать Андреева-Бурлака, о котором уже шла слава.
-- С Градовым играть не могу. Это балаган какой-то. Не могу, -- возмущался Писарев выходками актера.
С огромным успехом дебютировал Бурлак в Москве и сразу занял первое место на сцене.
К этому времени Бренко уже в доме Малкиеля на Тверской выстроила свой знаменитый Пушкинский театр.
Самуил Мслкиель разжился на подрядах во время турецкой войны и благополучно вышел сух из воды, хотя во всеуслышанье говорили о том, что обувь была не-доброкачественная, и про его другой новый дом на углу Тверской и Козицкого пер., как раз против Пушкинско-го театра, говорили, что этот дом выстроен из бумаж-ных подметок. Дом этот впоследствии был под клубом, а затем его приобрел петербургский богач Елисеев, сломал до основания и выстромл свой знаменитый -- "Дворец колбасы".
Закончив пензенский сезон 1880-- 81 года, я приехал в конце поста в Москву для аогажемента. В пасхальную заутреню я в первый раз отправился в Кремль. Пробил-ся к соборам... Народ заполнил лпощ
Страница 37 из 46
Следующая страница
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
