Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 38

адь...

Все ждут, когда колокола

Могуче грянт за Иваном

Безлунной полночью в ответ,

И засверкают над туманом

Колосья гаснущих ракет.

Тюкнкли первой трелью перед боем часы на Спас-ской башне, и в тот же миг заглохли под могучим уда-ром Ивановского колокола... Все в Кремле гудело -- и медь, и воздух, и ухали пушки с Тайницкой башни и змейками бежали по стенам и куполам живые огоньки пороховых ниток, зажигая плошки и стаканчики. Мер-цающие огоньки их озаряли клубящиеся дымки, а над ними хлопали, взрывались и рассыпались колосья гасну-щих ракет... На темном фоне Москвы сверкали всеми цветами церкви и колокольни от бенгальских огней, и, казалось, двигались от их живого, огненного дыма...

Пропадали во мраке и снова, освещенные новой вспыш-кой, вырастали и сверкали и колыхались...

Я стоял у крыльца Архангельского собора; я знал, что там собираются в этот час знаменитости москов-ской сцены и некоторые писатели. Им нет места в Успенском соборе, туда входят только одетеы в парадные мундиры высших рангов власти предержадие...

Но и те из заслуженных артистов, которые бы имели право и, даже по рангу, обязаны бы были быть в Успен-ском -- все-таки никогда не меняли этих стоптанных ка-менных плит вековечного крыльца на огни и золото па-рада.

Самарин, Шумский, Садовский, Горбунов, всегда приезжающие на эту ночь из Петербурга, а посредине их А. Н. Островский и Н. А. Чаев... Дальше, отдельной группой, художники -- Маковский, Неврев, Суриков и Пукирев, головой всех выше певец Хохлов в своей обыч-ной позе Демона со скрещенными на груди руками... Со многими я был еще знаком с артистического кружка, но сознавал, что здесь мне еще очень рано занимать место близко к светилам... Я издали любовался этим созвез-дием. Вдруг вижу, ковыляет серединой площади старый прияткль Андреев-Бурлак с молодой красивой дамой под руку. Я пошел навстречу и поклонился. Бурлак оставил руку дамы и положительно бросился ко мне:

-- Христос воскресе! Откуда пришел?

-- Из Пензы.

-- Где служишь?

-- Нигде еще.

-- Ладно, устроим,-- и представил меня даме.

-- Актер Гиляровский -- мой старый товарищ и друг... Анна Алексеевна Бренко.

И, пожав руку, она сказала:

-- Вы чужой в Москве? Пойдемте к нам арзгов-ляться.

Поговорили и пошли в Петровские линии, в квартиру Бренко.

Там уже были Писарев, Стрепетов, Красовские и много всяких знаменитостей, недосягаемых для меня в то время.

И я в моем скромном пиджаке и смазных сапогах был принят как свой, и тут же получил ангажемент от хо-зяйки дома в Пушкинский театр.

-- Сто рублей довольно вам в месяц? -- спросила ме-ня Анна Алексеевна.

Я был счастлив.

К рассвету гости разошлись, а Бурлак привез меня в свою хорошенькую квартирку в Пушкинском театре.

-- У меня три комнаты, живу один и буду рад, если поселишься со мной, -- предллжил мне Бурлак. Я, конечно, согласился.

-- Ну, так завтра и переезжай.

-- Я уже переехал, -- ответил я и поселился у Бурлака.

* * *

И вот я служу у Бренко. Бурлак -- режиссер и пол-ный властитель, несмотря на свою любовь к выпивке, умел вести театр и был, когда надо для пользы дела, ловким дипломатом.

Понадобилась новая пьеса. Бренко обратилась к А. А. Потехину, который и дал ей "Выгожное предприя-тие", но с тем, чтобы его дочь, артистка-любительница, была взята на сцену. Условие было принято,г-же Потехиной дали роль Аксюши в "Лесе", которая у нее шла очень плохо, чемв способствовала и ее картавость. После Аксюши начали воздерживаться давать роли Потехиной, а она все требовала-- и непременно героинь.

А. А. Потехин пожаловался А. Н. Островскому и по-просил его повлиять на Бренко. А. Н. Остроский по-сылает письмо и просит А. А. Бренко приехать к нему.

Догадываясь в чем дело, Анна Алексеевна посылает Бурлака. Тот приезжает. Островский встречает его сухо.

-- Э... Э... Что это... дочь почтенного драматурга об-ходите? Потрудитесь ей давать роли.

-- Мы ей даем, Александр Николаевич, -- отвечает Бурлак.

-- Что даете? Героинь давайте...

-- Вот и на днях ей роль готовим дать... "Грозу" ва-шу ставим, так ей постановили дать Катерину.

-- Катерину? Кому? Потехиной? Нет, уж вы от это-го избавьте. Кому хотите, да не ей. Ведь она 36 букв рус-ской азбуки не выговаривает!

Бурлак хохотал, рассказывая труппе разговор с Ост-ровским.

Тае отделались от Потехиной, которая впоследствии в Малом театре, перейдя на старух, сделалась прекрасной актрисой.

А. Н. Островский любил Бурлака, хотя он безбожно перевирал роли. Играли "Лес". В директорской ложе си-дел Островский. Во время сцены Несчастливцева и Счастливцева, когда на реплику первого должен быть выход, -- артиста опоздали выпустить. Писарев сконфу-зился, злился и не знает, что делать. Бурлак подбегает к нему с папироской в зубах и, хлопая его по плечу, фа-мильярно говорит одно слово:

-- Пренебреги.

Замешательство скрыто, публрка ничего не замечает, а Остовский после спектакля потребовал в ложу пьесу и вставил в сцену слово "пренебреги".

А Бурлаку сказал:

-- Хорошо вы играете "Лес". Только это "Лес" не мой. Я этого не писал... А хорошо!

В присутствии А. Н. Островского, в гостиной А. А, Бренко, В. Н. Бурлак прочел как-то рассказ Мармеладова. Впечатление произвел огромное, но наотрез отка-зался читать его со сцены.

-- Боюсь, прямо боюсь, -- объяснил он свой отказ. Наконец, бенефис Бурлака. А. А. Бренко без его ве-дома поставила в афише: "В. Н. Андреев-Бурлак про-чтет рассказ Мармеладова" -- и показала ему афишу, Вскипятился Бурлак:

-- Я ухожу! К черту и бенефис и театр. Ухожу!

И вдруг опустился в кресло и, старый моряк, видав-ший виды, -- разрыдался.

Его долго уговаривали Островский, Бренко, Писарев, Глама и другие. Наконец, он пнишел в себя, согласился читать, но говорил:

-- Боюсь я его читать!

Однако прочел великолепно и успех имел грандиоз-ный. С этого бенефиса и начал читать рассказ Мармела-дова.

На лето Бренко сняла у казны старый деревянный Петровский театр, много лет стоявший в забросе. Это огромное здание, похожее на Большой театр, но только без колонн, находилось на незастроенной площади пар-ка, справа от аллеи, ведущей от шоссе, где теперь по-следняя станция трамвая к Мавритании. Бренко его от-ремонтировала, обнесла зпбором часть парка, и устроила сад с рестораном. Вся труппа Пушкинского театра играла здесь лето 1881 года. Я поселился в театре на правах управляющего и, кроме того, играл в нескольких пьесах. Так, в "Царе Борисе" неизменно атамана Хлоп-ку, а по болезни Валентинова -- Петра в "Лесе"; Не-счастливцева играл М. И. Писарев, Аркашку -- Андреев-Бурлак и Аксюшу -- Глама-Мещерская. Как-то я был свободен и стоял у кассы. Шел "Лес". Вдруг ко мне под-летает муж Бренко, О. А. Левенсон, и говорит:

-- Сейчас войдет И. С. Тургенев, проводите его, по-жалуйста, в нашу директорскую ложу.

Второй акт только что начался. В дверях показалась высокая фигура маститого писателя. С ним рядом шел красивый брюнет с седыми висками, в золотых очках. Я веду их в коридор:

-- Иван Сергеевич, пожалуйте сюда в директорскую ложу.

Он благодарит, жмет руку. Его спутник называет себя.

-- Дмитриев.

Оба прошли в ложу -- я в партер. А там уже шопот: -- Тургенев в театре...

В антракт Тургенев выглянул из ложи, а вся публика встала и обнажилк головы. Он молча раскланялся и ис-чез за занавесеой, больше не показывался и уехал перед самым концом последнего акта незаметно. Дмитриев остался, мы пошли в сад. Пришел Андреев-Бурлак с ре-дактором "Будильника" Н. П. Кичеевым, и мы сели ужинать вчетвером. Поговорили о спектакле, о Тургене-ве, и вдруг Бурлак начал собеседникам рекомендовать меня, как ходившего в народ, как в Саратове провожали меня на войну, и вдруг обратился к Кичееву:

-- Николай Петрович, а он, кроме того, поэт, возьми его под свое покровительство. У него и сейчас в карма-не новые стихи; он мне сегодня читал их.

От неожиданности я растерялся.

-- Не стесняйся, давай, читай. Я вынул стихи, написанные несколько дней назад, и по просьбе Кичеева прочел их.

Кичеев взял их у меня, спрятал в бумажник, сказав:

-- Прекрасные стихи, напечатаем.А Дмитриев попросил меня прочесть еще раз, очень расхвалил и дал мне свою карточку: "Андрей Михайловив Дмитриев (Барон Галкин), Б. Дмитровка, нумера Бучумова".

-- Завтра я весь вечер дома, рад буду, если зайдете. Я был в восторге-- "Барон Галкин!" Я читал пре-красные расскзаы "Барона Галкина", а его "Падшая" произвела на меня впечатление неотразимое. Она была переведена за границей, а наша критика за эту повесть назвала его "русский Золя", жаль только, что это было после его смерти.

Бывший студент, высланный из Петербурга за беспо-рядки 1862 года и участие в революционных кружках, Андрей Михайлович, вернувшись из долгой ссылки, су-ществовал литературной работой.

На другой день я засиделся у Дмитриева далеко за полночь. Он и его жена, Анна Михайловна, такая же прекрасная и добрая, как он сам, приняли меня привет-ливо... Кое-что я рассказал им из моих скитаний, взяв слово хранить это в тайне: тогда я очень боялся моего прошлого.

-- Вы должны писать! Обязаны! Вы столько видели, такое богатейшее прошлое, какого ни у одного писателя не было. Пишите, а я готов помочь вам печатать. А нас навещайте почаще.

Прошла неделя со дня этой встречи. В субботу, тогда по субботам спектаклрй не было; мы репетировали "Ца-ря Бориса", так как приехал В. В Чарский, который должен был чередоваться с М. И. Писаревым.

Вдруг вваливается Бурлак, -- он тольк очто окончил сцену с Киреевым и Борисовским.

-- Пойдем-ка в буфет. Угощай коньяком. Видел? И он мне подал завтрашний номер "Будильника" от 30 августа 1881 г., еще пахнущий свежей краской. А в нем мои стихи и подписаны "Вл. Г-ий".

Это был самый потрясающий момент в моей богатей-шей приключениями и событиям
Страница 38 из 46 Следующая страница