и жизни. Это мое тор-жество из торжеств. А тут еще Бурлак сказал, что Кичеев просит прислать для "Будильника" и стихов, и прозы еще. Я ликовал. И в самом деле думалось: я еще так недавно беспаспортный бродяга, ночевавший зимой в ночлежках и летом под лодкой, да в степных бурья-нах, сотни раз бывший на границе той или другой поги-бели и вдруг...
И нюхаю, нюхаю свежую типографскую краску, и смотрю не насмотрюсь на мои, мои, ведь, напечатанные стррки...
Итак, я начал с Волги, Дона и Разина.
Разина Стеньки товарищи славные
Волгой владели до моря широкого...
x x x
Стихотворение это, открывшее мне дверь в литерату-ру, написано было так.
На углу Моховой и Воздвиженки были знаменитые в то время "Скворцовы нумера", занимавшие огромный дом, выходивший на обе улицы и, кроме того, высокий надворный флигель, тоже состоящий из сотни номеров, более мелких. Все номера сдавались помесячно, и квар-тиранты жили в нем десятками лет: родились, выраста-ли, старились. И никогда никого добродушный хозяин-старик Скворцов не выселял за неплатеж. Другой жи-лец чуть не год ходит без должности, а потом получит место и снова живет, снова платит. Старик Скворцов говаоивал:
-- Со всяким бывает. Надо человеку перевернуться дать.
В надворном флигел жили служащие, старушки на пенсии с моськами и болонками и мелкие актерф казен-ных театров. В главном же доме тоже десятилетиями квартировали учителя, профессора, адвокаты, более крупные служащие и чиновники. Так, помню, там жил профессор-гинеколог Шатерников, известный детский врач В. Ф. Томас, сотпудник "Русских ведомостей", док-тор В. А. Воробьев. Тихие были номера. Жили скрмно. Кто готовил на керосинке, кто брал готовые очень деше-вые и очень хорошие обеды из кухни при номерах.
А многие флигельные питались чайком и закусками.
Вот в третьем этаже этого флигеля и остановилась приехавшая из Пензы молодая артистка Е. О. Дубровина-Баум в ожидании поступления на зимний сезон.
15 июля я решил отпраздновать мои именины у нее. Этот день я не был занят и сказал А. А. Бренко, что на спектакле не буду.
Закупив закусок, сластей и бутылку Автандиловского розоватого кахетинского, я в 8 часов вечера был в Скворцовых номерах, в крошечной комнате с одним окном, где уже за только что поданным самоваром сидела Дубровина и ее подруга, начинающая артистка Бронская. Обрадовались, что я свои именины справляю у них, а когда я развязал кулек, то уж радости и конца не бы-ло. Пили, ели, наслаждались, и даже по глотку вина выпили, хотя оно не понравилось.
Да, надо сказать, что я купил вино для себя. Дам вообще я никогда не угощал вином, это было моим все-гдашним и неизменным правилом...
Два раза менял самовар, и болтали, болтали без умолку. Вспоминали с Дубровиной-Баум Пензу, первый дебют, Далматова, Свободину, ее пдоругу М. И. М., только что кончившую 8 классов гимназии. Дубровина чи-тала монологи из пьес и стихи, -- прекрасно читала... Чи-тал и я отрывки своей поэмы, напиаанной еще тогда на Волге, -- "Бурлаки", и невольно с ним перешел на рас-сказы из своей бродяжной жизни, поразив моих слуша-тельниц, не знавших как и никто почти, моего прошлого.
А Вронская прекрасно прочитала Лермонтовское:
Тучки небесные, вечные странники...
И несколько раз задумчиво повторяла первый куплет, как только смолкал разговор...
И все трое мы повторяли почему-то:
Тучки небесные, вечные странники...
Пробило полночь... Мы сидели у открытого окна и го-ворили.
А меня так и преследовали "тучки небесные, вечные страанники".
-- Напишите стихи на память, -- начали меня про-сить мои собеседницы.
-- Вот бумага, карандаш... Пишите... А мы помол-чим...
Они отошли, сели на диван и замолчали... Я расположился на окне, но не знал, что писать, в голове Лермонтовский мотив мешался с воспоминания-ми о бродяжной Волге...
Тучки небесные, вечные странники...
Написал я в начале страницы. Потом отделил это чертой и начал:
Вето мне грезится Волга широкая...
Эти стихи были напечатаны в "Будильнике".
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. РЕПОРТЕРСТВО
Н. И. Пастухов. Репортерская работа. Всероссийская выставка. Мать Ходынки. Сад Эрмитаж и Лентовский. Сгоревшие рабочие. В Орехово-Зуеве. Князь В. А. Долгоруков. Редактор в секретном отделении. Разбойник Чуркин. Поездка в Гуслицы. Смерть Скобе-лева. Пирушка у Лентовского. Провалившийся поезд. В министер-ском вагоне. На месте катастрофы. Почему она "Кукуевская". Две недели среди трупов. В имении Тургенева. Поэт Полонский. Полет в воздушном шаре. Гимнастическое общество. Савва и Сергей Мо-розовы. Опасное знаккомство.
Осенью 1881 года, после летнего сезона Бренко, я окончательно бросил сцену и отдался литературе. Писла стихи и мелочи в журналах и заметки в "Русской газе-те", пока меня не ухватил Пастухов в только что от-крывшийся "Московский листок".
Репортерскую школу я прошел у Пастухова суровую. Он был репортер, каких до него не было, и прославил свою газету быстротой сведений о происшествиях.
В 1881 году я бросил работу в "Русской газете" Смирнова и Желтова и окончательно перешел в "Ли-сток". Пастухов сразу оценил мои способности, о кото-рых я и не думал, и в первые же месяцы сделал из ме-ня своего лучшего помощника. Он не отпускал меня от себя, с ним я носился по Москве, он возил меня по трак-тирам, где собирал всякие слухи, с ним я ездил за Москву на любимую им рыбную ловлю, а по утрам дол-жен был явиться к нему в Денежный переулок пить се-мейный чай. И я увлекся работой, живой и интересной, требующей сметки, смелости и неутомимости. Это рабо-та как раз была по мне.
1882 год. Первый год моей газетной работы; по нем можно видеть всю суть того дела, которому я посвятил себя на много лет. С этого года я стал настоящим мо-сквичом. Москва была в этом году особенная, благодаря токрывавшейся Всероссийской худодественной выставке, внешсей в патриархальную столицу столько оживления и суеты. Для дебютирующего репортера при требова-тельной редакции это была лучшая школа, оиразившая-ся на всей будущей моей деятельности.
-- Будь как вор на ярмарке! Репортерское дебо та-кое, -- говаривал мне Пастухов.
Сил, здоровья и выносливости у меня было на семе-рых. Усталости я не знал. Пешком проюегал иногда от Сокольников до Хамовников, с убийства на разбой, а иногда на пожар, если не успевал попасть на пожарный обоз. Трамвая тогда не было, ползала кое-где злополуч-ная конка, которую я при экстренных случаях легко пешком перегонял, а извозчики-ваньки на дохлых кля-чах черепашили еще тише. Лихачи, конечно, были не по карману и только изредка в экстреннейших случаях я позволял себе эту роскошь.
Помню, увидал пожар за Бутырскоы заставой. Огонь полыхает с колокольню вышиной, дым, как из Везувия; Тверская часть на своих пегих красавцах промчалась далеко впереди меня... Нанимаю за два рубля лихача, лечу... А там уж все кончилось, у заставы сгорел сарай с сеном... Ну, и в убыток сработал: пожаришко всего на пятнадцать строк, на семьдесят пять копеек, а два руб-ля лихачу отдал! Пастухов, друживший со всеми началь-ствующими, познакомил меня с оберполицмейстером Козловым, который выдал мне за своей подписью и пе-чатью приказание полиции сообщать мне подробности поисшествий, а брандмайор на своей карточке напи-сал следующее: "Корреспонденту Гиляровскому разре-шаю ездить на пожарных обозах. Полковник Потехин".
И я пользовалвя этим павом вовсю, и если не успевал попасть на пожарный двор во время выезда, то прямо на ходу прыгал на багры где-нибудь на повороте. Меня знали все брандмейстеры и пожарные, и я, памятуямою однодневную службу в Ярославской пожарной команде и Воронеж, лазил по крышам, работал с топор-никами, а затем уже, изучив на практике пожарное дело, помогал и брандмайору. Помню-- во время страш-ного летнего пожара в Зарядье я спас от гибели оберполицмейстера Козлова, чуть не провалившегося в под-горелый потолок, рухнувший через минуту после того, как я отшвырнул Козлова от опасного места и едва вы-скочил за ним сам. Козлов уехал, опалив свои огромные красивые усы, домой, а в это время дали сбор частей на огромный пожар в Рогожской и часть команд отря-дили из Зарядья туа.
-- Гиляровский, пожалуйста, поезжайте, помогите там Вишневскому, а я буду здесь с Алексеевым, -- по-слал меня Потехин.
Но я не мог бывать на всех пожарах, потому что имел частые командировки из Москвы, и меня стал за-менять учител чистописания А. А. Брайковский, страст-ный любитель пожаров, который потом и занял мое ме-сто, когда я ушел из "Листва" в "Русские ведомости". Брайковский поселился на Пречистенке рядом с пожар-ным депо и провел с каланчи веревку к себе на кварти-ру, и часовой при всяком начинающемся пожаре давал меу звонок вместе со звонком к брандмейстеру. Так до конца своей жизни Брайковский был репортером и ак-тивным помощником брандмайора. Он кроме пожаров ни о чем не писал.
x x x
Когда еще Брайковский, только что поступившнй, стал моим помощником, я, приезжпя на пожары и за-ставая его там, всегда уступал ему право писать замет-ку, потому что у меня заработок был и так очень хоро-ший.
Кроме меня в газете были еще репортеры и иногда приходилось нам встречаться на происшествиях. В та-ких случаях право на гонорар оставалось за тем, кто раньше сообщит в редакцию или кто первый явился.
Помню такой случай.
В номерах Андреева на Рождественмком бульваре убийство и самоубийство. Офицер застрелил женщину и застрелился сам. Оба трупа лежали рядом, посреди ком-наты, в котгрую вход был через две двери, одна у одного коридора другая у другого.
Узнаю. Влетаю в одну дверь, и в тот же момент вхо -дит в другую дверь другой наш репортер Н. С. Иогансон. Ну, одновременно вошли, смотрим друг на друга и модчим... Между нами лежат два трупа. Заметка строк на полтораста.
-- Ты напишешь? -- спрашивает меня Иогансон.
-- Вместе вошли, -- как судьба, -- отвечаю я, выни-мая пятак и хлоп
Страница 39 из 46
Следующая страница
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
