Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 4

й казачьей станице сыщется, -- а на Волге сколько их! Только надо, чтобы их еще больше было, надо потом слмть их -- да и ахнуть! Вот только тогда-то все ненужное к черту полетит!

Это был последний раз, когда я видел Сашу и Лева-шова.

Этот день крепко засел у меня в голове, и потом все чаще и чаще просвещал меня Васильев, но я все-таки мало понимал. Меня тянуло больше к охоте. Читал я то-же мало, и если увлекался, то более всего Майн-Ридом и Купером. Газет тоже никогда не читал, у нас полу-чался "Сын Отечества", а я и в руки его не брал. Уви-дел раз в столе у отца "Колокол", и, зная, что он запре-щенный, начал читать, нашел скучныи, непонятным и бе-режно положил обратно. Слушал я умного много, но понимал все по-своему, и даже скучал, слушая непонят-ные разговоры.

Кружок ссыльных, в августе месяце, когда наши жили в деревне, собирался в нашем глухом сабу при квар-тире. Я в августе жил в городе, так как начинались за-нятия. Весело проводили в этом саду время, пили пиво, песни пели, особенно про Стеньку Разина я любил; потом играли в городки на дворе, боролись, возились. Здесь я чувствовал себя в своей компании, отличался цирковы-ми акробатическими штуками, а в борьбе легко побеж-дал бородатых народников, конечно, пользуясь приема-ми, о которых они не имели понятия.

Мне было пятнадцать лет, выглядел я по сложению много старше. И вот как-то раз, ловким обычным прие-мом, я перебросил через голову боровшегося со мной тол-стяка Обнорского, и он, вставая, указал на меня:

-- Вот он, живой Никитушка Ломов!

-- Ушкуйник! -- сказал Васильев.

А ушкуйником меня прозвали в гимназии по случаю того, что я в прошлом году убил медведя.

Вушло это так. Осенью мне удалось убить из-под гон-чих на охоте у Разнатовского матерого волка. Ясно, что после волка захотелось и медведя убить. Я к нему, про-шу его:

-- Дядя Коля, возьми меня на медведя!

-- Да ты с ума сошел? А что наши-то скажут? Дядя по своему обыкновению выругался, прошелся раза два по комнате и скпзал:

-- Ладно. Про мевдебя молчи, а я скажу им, что мы в субботу на лосей едем, а у меня в Домшине берлоги обложены.



x x x



Мы долго ехали на прекрасной тройке во время вью-ги, потом в какой-то деревнюшке, не помню уж назва-ния, оставили тройку, и мужик на розвальнях еще верст двенадцать по глухому бору тащил нас до лесной сто-рожки, где мы и выспались, а утром, позавтракав, по-шли. Дядя мне дал свой штуцер, из которого я стрелял не раз в цель.

Долго, помню, шли мы на лыжах по старому лыжно-му следу. Наконец остановились у целой горы бурело-ма. Место кругом было заранее вытоптано, так что мож-но ходить без лыж. Меня поставили близ толстой сосны, как рад шагах в восьми от вывороченного и занесенно-го снегом корня дерева. Под ним-то и была берлога. Дядя стал правее, левее помещик-охотник Ираклион Корчагин, а сзади меня, должно быть, для моей безопасности, Китаев с рогатиной в руках и ножом за поясом. Когда все было готово, лесник влез на кучу бурелома и начал ты-кать длинным шетсом под коренья вывороченной вековой ели. Сначал щелкнули взводы курков... Потом дядя, улы-баясь, сказал мне:

-- Смотри, целься в лопатку, не промахнись,-- это твой медведь, целбся, не горячись.

- - Не зевай, -- мигнул мне Корчагин.

Вдруг под снегом раздалось рычанье, а потом рев... Лесник, упершись шестом в снег, прямо с дерева пере-прыгнул к нам на утоптанное место. В тот же момент из-под снега вцросла почти до половины громадная фигура медведя . Я, не отдавая себе отчета, прицелился и спустил оба курка.

Грмо выстрела и страшный рев... Я стоял, облокотясь о сосну, ни жив ни мертв и сразу ничего не видел сквозь дым.

-- Браво, молодец! Наповал! -- послышался голос дяди, а из берлоги рявкнул Китаев: -- Есть!

Когда он успел туда прыгнуть, я и не видал. А мед-ведя не было. Только виднелась громадная яма в снегу, из которой шел легкий пар, и показалась спина и голова Китаева. Разбросали снел, Китаев и лесник вытащили громадного зверя, в нем было, как сразу определил Ки-таев, и оказалось верно, -- шестнадцать пудов. Обе пули попали в сердце. Меня поздравляли, целовали, дивились на меня мужики, а я все еще не верил, что именно я, один я, убил медведя!

Но зато ни один триумфатор не испытывал того, что ощущал я, когда ехал городом, сидя на санях вдвоем с громадным зверем и Китаевым на козлах. Около гимна-зии меня окружили товарищи, расспросам конца не бы-ло, и потом как я гордился, когда на меня указывали и говорили: "Медведя убил!" А учитель истории Н. Я. Соболев на другой день, войдя в класс, сказал, обращаясь ко мне:

-- Здравствуй, ушкуйник! Поздравляю! Так и пошло -- ушкуйник. Да только не надолго! Ушкуйник-то ушкуйником, а вот кто такой иНкитуш-ка Ломов, -- заинтересовало меня. Когда я спросил об этом Николая Васильева, то он сказал мне: "Погоди, узнаешь!" -- И через несколько дней принес мне запре-щенную тогда книгу Чернышевского "Что делать?".

Я зачитался этим романом. Неведомый Никитушка Ломов, Рахметов, который пошел в бурлаки и спал на гвоздях, чтобы закалить себя, стал моей мечтой, моим вто-рым героем. Первым же героем все-таки был матрос Китаев.



x x x



Матрос Китаев. Впрочем, это было только его дере-венское прозвище, данное ему по причине того, что он долго жил в бегах в Японии и в Китае. Это был квадрат-ный человак, как в ширину, так и вверх, с длинными, огромными и обезьяньими ручищами и сутулый. Ему бы-ло лет шестьдесят, но десяток мужиков с ним не мог сладить: он их брал, как котят и отбрасывал от себя да-леко, ругаясь неистово не то по-японски, не то по-китай-ски, что, впрочем, очень смахивало на некоторые и рус-ски еслова.

Я смотрел на Китаева, как на сказочного богатыря, и он меня очень любиь, обучал гимнастике, плаванию, лазанью по деревьям и некоторым невиданным тогда при-емам, происхождение которых я постиг десятки лет спустя, узнав тайны джиу-джитчу. Я, начитавшись Ку-пера и Майн-Рида, был в восторге от Китаева, перед ко-торым все американские герои казались мне мсленькими. И, действительно, они били медведей пулей, а Китаев ре-зал их один на один ножом. Намотав на левую руку ов-чинный полушубок, он выманивал, растревожив палкйо, медведя из берлоги, и когда тот, вылезая, вставал на зад-ние лапы, отчаянный охотник совал ему в пасть с левой руки шубу, а ножом в правой руке наносил смертельный удар в сердце или в живот.

Мы были неразучны. Он показывал приемы борьбы, бокса, клал на ладонь, один на другой, два камня и уда-ром ребра ладони разбивал их или жонглировал бпевна-ми, приготовленными для стройки сарая. По вечерам рас-сказывал мне о своих странствиях вокруг света, о жизни в бегах в Япони и на необитаемом острове. Не врал старик никогда. И к чему ему врать, если его жизнь бы-ла так разнообразна и интересна. Многое, конечно, из его рассказов, так напоминавших Робинзона , я позабыл. Бы-товые подробности японской жизни меня, тогда искавше-го только сказочного герозима, не интересовали, а вот исттрию его корабельной жизни и побега я и теперь пом-ню до мелочей, тем более, что через много лет я встретил человека, который играл большую роль в судьбе Китаева во время самого разгара его отчаянной жизни.

Надо теперь пояснить, что Кптаев был совсем не Ки-таев, а Василий Югов, крепостной, барской волей сдан-ный не в очередь в солдаты и записанный под фамили-ей Югов в честь реки Юг, на которой он родился. Тогда вологжан особенно охотно брали в матросы. Васька Югов скоро стал известен, как первый силач и отчаянная го-лова во всем флоте. При спуске на берег в заграничных гаванях Васька в одиночку разбивал таверны и уродо-вал в драках матросов иностраанных кораблей, всегдасчастливо успевая спасаться и являться иногда вплавь на свой корабль, часто стоявший в нескольких верстах от берега на рейде. Ему всыпали сотни линьков, гоняли сквозь строй, а при первом отпуске на берег повторялааь та же история с эпилолом из линьков -- и все как с гуся вода.

Так рассказывал Китаев:

-- Бились со мной, бились на всех кораблях и прису-дили меня послать кФофану на усмирение. Одного имени Фофана все, и офицеры и матросы, боялись. Он и вокруг света сколько раз хаживал и в Ледовитом океане за китом плавал. Такого зверя, как Фофан, отродясь на све-те не бывало: драл собственноручно, меньше семи зубов с маху не вышибал, да еще райские сады на своем ко-рабле устраивал.

Китаев улыбался своим беззубым ртом. Зубов у не-го не было: половину в рекрутстве выбили да в драках по разным гаваня,м а остатки Фофан доколотил. Однако отсутствие зубов не мешало Китаеву есть не только хлеб и мясо, но и орехи щелкать: челюсти у него давно за-костенели и вполне заменяли зубы.

-- А райские сады Фофан так устраивал: возьмет да и развесит провинившихся матросов в веревочных меш-ках по реям... Висим и болтаемся... Это первое наказа-ние у него было. Я болтался-болтался как мышь на нит-ке... Ну, привык, ничего-- заместо качели, только скрю-ченный сидишь, неудобно малость.

И он, скорчившись, показал ту позу, в какой в мешках сиживал.

-- Фофан был рыжий, так, моего роста и такой же широкий, здоровущий и красный из лица, как медная кастрюля, вроде индейца. Пригнали меоя к нему как раз накануне отхода из Кронштадта в Камчатку. Судно, как стеклышко, огнем горит -- надраили. Привели меня к Фофану, а он уже знает.

-- Васька Югов? -- спрашивает.

-- Есть! -- отвечаю.

-- Круденштерн, -- а я у Крузенштерна на последнем судне был, -- не справился с тобой, так я справлюсь. -- И мигнул боцману. Ну, сразу за здраю-желаю полсотни горячих всыпали. Дело привычное, я и глазом не морг-нул, отмолчался. Понравилось Фофану. Встаю, обеими руками, согнувшись, подтягиваю штаны, а он мне: -- Мо-лодец, Югов. -- Бросил я штаны, вытянулся по швам и отвечаю: есоь! А штаны-то и упали. Еще болльше это по-нравилось Фофану, что штаны позабыл для ради дисцип-лины.

-- На сальник! -- командует мне Фофан. А потом и давай меня по вантам, как кошку, го-нять. Ну, дело знако
Страница 4 из 46 Следующая страница