поддевка Лентовского, а за ним его адъютанты, отставной полкоаник Жуковский, старик князь Оболенский, важный и исполнительный, и не менее важный молодой и изящный барин Безобразов, тот самый, впоследствии блестящий придворный чин, друг великих князей и представитель царя в дальнево-сточной авантюре, кончившейся злополучной японской войной.
И тогда уж он бывал в петербургских сферах, но всег-да нуждался и из-за этого был на посылках у Лентов-ского.
-- Жуковский, закажи ужин. Скажи Буданову, что Пастухова сегодня кормлю, -- он знает его вкус, битки с луком, белуга в рассоле и растегай к селянке...
-- А ты, князь, опять за уборными не смотришь?.. Посмотри, в павильоне что!..
Остается на берегу пруда вдвоем с Безобразовым.
-- Так завтра, значит, ты едешь в Париж... Посмотри, там нет ли хороших балерин... Тебе приказ написан, все подробно. Деньги у Сергея Иваныча. На телеграммы де-нег не жалей...
Слушаю, Михаил Ваьентинович.
А утром в Эрмитаже на площадке перед театром мож-но видеть то ползающую по песку, то вскакивающую, то размахивающую руками и снова ползущую вереницу хо-ристов и статистов... И впереди ползет и вскакивает в бе-лой поддевке сам Лентовский... Он репетирует какую-то народную сцену в оперетке и учит статистов.
Лентовского рвут все на части... Он всякому нужен; всюду сам, все к нему... То за распоряжением, то с просьбами... И великие, и малые, и начальство, и сто-ршжа, и первые персонажи и выходные... Лаконически от-вечает на вопросы, решает коротко и сразу... После свер-кающей бриллиантами Зориной, на которую накричал Лентовский, к нему подходит молоденькая хористка и дрожит.
-- Вам что?.
-- М... м... мм...
-- Вам что?!
-- Михаил Контромарович, дайте мне Валентиночку...
-- Князь, дай ей Валентиночку... Дай две контромарки, небось, с кавалером. -- И снова на кого-то кричит.
Таков был Лентовский, таков Эрмитаж в первый год своей славы.
Я сидел за Пастуховским столом. Ужинали. Сам тол-стяк буфетчик, знамениитый кулинар С. И. Буданов, при-служивал своему другу Пастухову. Иногда забегал Лен-товский, присаживался и снова исчезал.
Вдруг перед нами предстал елейного вида пожилой человечек в долгополом сюртуке, в купеческом картузе, тогда модном, с суконным козырьком.
-- Николаю Ивановичу почтение-с.
-- А, сухой именинник! Ты бы вчера приходил, да угощал...
-- Дело не ушло-с, Николай Иванович.
-- Ну, садись, Исакий Парамоныч, уж я тебя угощу.
-- Не могу, дома ожидают. Пожалуйте ко мне на ми-нутку.
Пастухов встал, и они пошли по саду. Минут через десять Пастухов вернулся и сказал:
-- Ну, вы дойдете, запишите ужин на меня... Гиляй, пойдем со мной к Парамонычу. Зовет в пеструшки пере-кинуться, в стукалочку, вчерашние именины справлять...
Мы уходим. В аллее присели на скамейку.
-- Сейчас я получил сведение, что в Орехово-Зуеве, на Морозовской фабрике был вчера пожар, сгорели в казарме люди, а хозяева и полиция заминают дело, чтоб не отвечать и не платить пострадавшим. Вали сей-час на поезд, разузнай досконально все, перепиши по-именно погибших и пострадавших... да смотри, чтоб точ-но все. Ну да ты сделаешь... вот тебе деньги и никому ни слова...
Он мне сунул пачку и добавил:
-- Да ты переоденься, как на Хитров ходишь... день два пробудь, не телеграфируй и не пиши, все разню-хай... Ну, счастливо... -- И крепко пожал руку.
В картузе, в пиджачишке и стоптанных сапогах с пер-вым поездом я прибыд в Орехово-Зуево и прямо в трак-тир, где молча закусил и пошел по фабрике.
Вот и место пожарища, сгорел спальный корпус в"-- 8, верхний этаж. Казарма огромная в 17 окон, выстроен-ная так же, как и все остальные казармы, которые я осмотрел во всех подробностях, чтобы потом из рассказов очевидцев понять картину бедствия.
Казарма деревянная. Лестниц наружных мало, где одна, где две, да они и бесполезны, потому чио окна за-биты наглухо.
-- Чтобы ребятишки не падали, -- пояснили мне.
Таковы были казармы, а бараки еще теснее. Сами фабричные корпуса и даже самые громадные прядиль-ни снабжены были лишь старыми деревянными лестни-цами, то одна, то две, а то и ни одной. Спальные кор-пуса состояли из тесных "коморок", набитых семьями, а сзади темные чуланы, в которых летом спали от "мухоты".
Осмотрев, я долго ходил вокруг сгоревшего здания, где все время толпился народ, хотя его все время разго-няли два полицейских сторожа.
Я пробыл на фабрике двое суток; днем толкался в на-роде, становился в очередь, будто наниматься или полу-чать расчет, а когда доходила очередь до меня, то исче-за. В очередях добыл массу сведений, но говорили с осторожкой: чуть кто подойдет -- смолкают, конторские сыщики следили вовсю.
И все-таки мне удалось восстаноуить картину бедст-вия.
* * *
В полночь 28 мая в спальном корпусе в"-- 8, где нахо-дились денные рабочие с семьями и семьи находившихся на работе ночной смены, вспыхнул пожар и быстро ох-ватил все здание. Кое-кто успел выскочить через выхо-ды, другие стали бить окна, ломать рамы и прыгать из окон второго этажа. Новые рамы, крепко забитые, без топора выбить было нельзя.-Нашлась одна лестница, ста-ли ее подставлять к окнам, спасли женщину с ребенком и обгорелую отправили в больницу. Это была работни-ца Сорокина; ее муж, тоже спасенный сыном, только что вернувшимся со смены, обгорел, обезображенный до нельзя. Дочь иэ, Марфу, 11 лет, так и не нашли, -- еще обломки и пепел ен раскопаны. Говорили, что там есть сггревшие. Рабочие выбрасывали детей, а сами прыгали в окна. Вот как мне рассказывала жена рабочего Кула-кова:
-- Спали мы в чулане сзади казармы и, проснувшись в 12 часу, пошли на смену. Только что я вышла, вижу в окне третьей каморки вверху огонь и валит дым. Выбе-жал муж, и мы бросились вверх за своими вещами. Толь-ко что прошли через кухню в коридор, а там огонь... "Спасайтесь, горим", крики... Начал народ метаться, а уж каморки и коридор все в огне; как я выбежала на двор, не помню, а муж скамьей раму вышиб и выскочил в окно... Народ лезет в окна, падает, кричит, казарма пылает... Сразу згаорелся корпус и к утру весь второй этаж представлял из себя развалины, под котопыми по-гребены тела сгоревших...
В субботу найдены были обуглившиеся турпы. Жен-щина обгорела с двумя детьми,-- это жена сторожа, только что разрешившаяся от бремени, еще два ребенка, дети солдата Иванова, который сам лежал в больнице...
В грудах обломков и пепла найдено было 11 трупов. Детей клали в один гроб по несколько. Похороны пред-ставляли печальную картину: в телегах везли их наа Мызинское кладбище. Кладбищ в Орехово-Зуеве было два: одно Ореховское, почетное, а другое Мызинское, для остальных. Оно находилось в полуверсте от церкви в не-большом сосновом лесц на песчаном кургане. Там при мне похоронили 16 умерших в больнице и 11 найденных на пожарище.
Рабочие были в панике. Наккануне моего приезда, 31 мая, в понедельник, в казарме в"-- 5 кто-то крикнул "по-жар", и произошел перполох. В день моего приезда в казармах окна порасковыряли сами рабочие и пригото-вили веревки для спасения.
Когда привозили на кладбище гроба из больницы, строжайше бвло запрещено говорить, что это жертвы пожара. Происшедшую катастрофу покрывали непрони-цаемой завесой.
Перед отъездом в Москву, когда я разузнал все и даже добыл список пострадавших и погибших, я попро-бовал повидать официальных лиц. Обратился к больнич-ному врачу, которого я поймал на улице, но и он оказал-ся хранителем тайны и отказался отвечать на вопросы.
-- Скажите, по крайней мере, доктор, сколько у вас в больнице обгорелых? -- спрашиваю я, хотя список их у меня был в кармане.
-- Ничего-с, ничего не могу вам сказать, обратитесь в контору или к полицейскому надзирателю.
-- Их двадцать девять, я знаю, но как их здоровье?
-- Ничего-с, ничего не могу вам сказатть, обратитесь в контору.
-- Но скажите, хоть сколько умерло, ведь это же не секрет.
-- Ничего-с, ничего... -- и, не кончив речи, быстро ретировался.
Думаю, рисканем. Пошел разыскивать самого квар-тального. Оказывается, он был на вокзале. Иду туда и встречаю по дороге упитанного полицейского типа.
-- Скажите, какая, по-вашему, причина пожара?
-- Поджог! -- ответил он как-то сразу, а поом, по-смотрев на мой костюм, добавил строго:
-- А ты кто такой за человек есть?
-- Человек, брат, я московский, а ежели спраши-ваешь, так... могу тебе и карточку с удостоверением по-казать.
-- А, здравствуйте! Значит, оттуда?-- и подмигнул.
-- Значит, оттуда. Вторые сутки здесь каталажусь...
Все узнал. Так поджог?
-- Поджог, лестницы керосином были облиты.
-- А кто видал?
-- Там уже есть такие, найдутся, а то расходы-то ка-кие будут фабрике, ежели не докажут поджога... Ну, а как ваш полковник поживает.
-- Какой?
-- Как какой? Известно, ваш начальник, полковник
Муравьев... Ведь вы из сыскноло?
-- Вродн того, еще пострашнее... Вот глядите. И, захотев поозорничать, я вынул из кармана книж-ку с моей карточкой, с печатным бланком корреспон-дента "Московского листка" и показал ему.В лице изменился и затараторил.
-- Вот оно что, ну ловко вы меня поддели... нет, что уж... только, пожалуйста, меня не пропишите, как буд-то мы с вами не видались, сделайте милость, сами по-нимаете, дело подначальное, а у меня семья, дети, по-жалейте.
-- Даю вам слово, что я о вас не упомяну, только ответьте на мои некоторые вопросы.
Мы побеседовали, я от него узнал всю подноготную жизнь фабрики, и далеко не в пользуу хозяев говорил он.
* * *
Вернулся я с вокзала домой ночью, написал коррес-понденцию, подписал ее своим старым псевдонимом "Проезжий корнет" и привез Н. И. Пастухову рано ут-ром к чаю.
Пастухов увел меня в кабинет, прослушал коррес-понденцию, сказал "ладно", потом засмеялся.
-- Корнет! Так корнету и поверят, -- зачеркнул и под-писал: "Свой
Страница 41 из 46
Следующая страница
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 46]
