Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 42

человек".

-- Пусть у себя поищут, а то эти подлецы-купцы узнают и пакостить будут, посмотрим, как они завтра за-вертятся, как караси на сковородке, пузатые... Вот рабо-чие так обрадуются, читать газету взасос будут, а там сами нас завалят корреспонденциями про свои беспо-рядки.

Через два дня прихожу утром к Пастухову, а тот в волнении. .

-- Сегодня к двенадцати князь (Князь В. А. Долгоруков, московский генерал-губернатог)вызывает, купцы нажаловались, беда будет, а ты приходи в четыре часа к Тестову, я от князя прямо туда. Ехать боюсь!

* * *

В левом зале от входа, посредине, между двумя плю-шевыми диванами стоял стол, который днем никто из посетителей Тестовского трактирв занимать не смел.

-- Это стол Николая Ивановича, никак нельзя, -- отказывали бело-рубашечники всякому, кто этого не знал.

К трем часам дня я и сотрудник "Московского листка" Герзон сидели за столом вдвоем и закусывали перед обедом. Входит Пастухов, сияющий.

-- Что вы, черти, водку с слеедкой лопаете, чть не спросили как следует. Кузьма, уху из стерлядки, растегайчик пополамный, чтобы стерлядка с осетринкой и печеночка налимья, потом котлеты поджарские, а там блин-чики с вареньем. А пока закуску: икорки, балычка, вет-чинки -- все как следует. Да лампопо по-горбуновски, из Трехгорного пива.

-- Ну, вот прихожу я к подъезду, к дежурному, князь завтракает. Я скорей на задний двор, вхожу к начальни-ку секретного отделения Хотинскому; ну, человек, конеч-но, свой, приятель, наш сотрудник, спрашиваю его: "Па-вел Михайлович, за чем меня его сиятельство требует? Очень сердит?".

-- Вчера Морозовы ореховские приезжали оба, и Викула и Тимофей, говорят, ваша газета бунт на фабри-ке сделала, обе фабрики шумят. Ваш "Листок" читают по трактирам, собираются толпами, на кладбище, там тоже читают. Князь рассердился, корреспондента, гово-рит, арестовать и выслать.

-- Ну, я ему: что же делать, Павел Михайлович, в долгу не останусь, научите.

-- А вот что: князь будет кричать и топать, а вы ему только одно -- виноват, ваше сиятельство. А потом спро-сит, кто такой корреспондент. А теперь я вас спрашиваю от себя: кто вам писал?

А я ему говорю: хороший сотрудник, за правду ру-чаюсь.

-- Ну, вот, говорит, это и скверно, что все правда.

Не правда, так ничего бы и не было. Написал опровер-жение и шабаш. Ну, да все равно, корреспондента мы подалеем. Когда князь спросит, кто писал, скажите, что вы сами слышали на бирже разговоры о пожаре, о том ,что люди сгорели, а тут в редакцию двое молодых людей пришли с фабрики, вы им поверили и напечатали. Он ведь этих фабрикантов сам не любит. Ну, идите.

Иду. Зовет к себе в кабинет. Вхожу. Владимир Ан-дреевич встает с кресла в шелковом халате, идет кь мне с газетой и сердито показывает отмеченную красным карандашом корреспонденцию.

-- Как вы смеете, ваша газета рабочих взбунтовала.

-- Виноват, ваше сиятельство,-- кланяюсь ему, -- ви-новат, виноват.

-- Что мне в вашей вине, я верю, что вас тоже под-вели. Кто писал? Нигилист какой-нибудь?

Я рассказал ему, как меня научил Хотинский. Князь улыбнулся.

-- Нпписано все верно, прощаю вас на этот раз, толь-ко если такие корреспонденции будут поступать, так вы посылайте их на просмотр к Хотинскому... Я еще не знаю, чем дело фабрики кончится, может быть, беспоряд-ками, главное насчет штрафов огорчило купцов; сту-пайте!

Я от него опять к Павлу Михайловичу, а тот говорит:

-- Ну, заварили вы кашу. Сейчас один из моих аген-тов вернулся... Рабочие никак не успокоятся, а фабри-кантам в копеечку влетит... Приехал сам прокурор су-дебной палаты на место... Сам ведет строжайшее след-ствие... За укрывательство кое-кто из властей аресто-ван, потребовал перестройки казармы и улучшения бы-та рабочих, сам говорил с рабочими, и это только успо-коило их. Дело будет разбираться во Владимирском суде.

-- Ну, заварил ты кашу, Гиляй, сидеть бы тебе в Пе-ресыльной, если бы не Павел Михайлович.



x x x



"Московский листок" сразу увеличио розницу и под-писку. Все фабрики подписались, а мне он заплатилд ве-сти рублей за поездку, оригинал взял из типографии, уничтожил его, а в книгу сотрудников гонорар не запи-сал: поди узнай, кто писал!

Таков был Николай Иванович Пастухов.

(Года через три, в 1885 году, во время первой большой стач-ки у Морозовых -- я в это время работал в "Русских ведомо-стях" -- в редакцию прислали описание стачки, в котором не раз упоминалось о сгоревших рабочих, и прямо цитировались слова из мьей корреспонденции, но ни строчки не напечатали "Русские ве-домости" -- было запрещено).

.



x x x



Вскоре Пастухов из-за утреннего чая позвал меня к себе в кабинет.

-- Гляди.

На столе лежала толстенная кипа бумаги с надписью на синей обложке М. У. П. "Дело о разбойнике Чуркине".

-- Вчера мне исправник Афанасьев дал. Был я у него в уездном полицейском управлении, а он мне его по секрету и дал. Тут за несколько лет собраны протоколы и вся переписка о разбойнике Чуркине. Я буду о нкм роман писать. Тут все его похождения, а ты съезди в Гуслицы и сделай описание местности, где он орудовал. Ра-зузнай, где он бывал, подробнее собери сведения. Я тебе к стсновому карточку от исправника дам, к нему и по-едешь.

-- Карточку, пожалуй, я исправничью на всякий слу-чай возьму, а к становому не поеду, у меня приятель в Ильинском погосте есть, трактирщик, на охоту езжал с ним.

-- Ну, это лучше, больше узнаешь.

На другой день я был в селе Ильинском погосте у Давыда Богданова, старого трактирщика. Но его не бы-ло дома, уехал в Москву дня на три. А тут подвернулся старый прпятель, Егорьевский кустарь, страстный охот-ник, и позвал меня на охоту, в свой лесной глухой хутор, где я и пробыл трое суток, откуда и вернулся вИльин-ский погост к Давыдову. Встречаю его сына Василия, только что приехавшего. Он служил писарем в Москве в Окружном штабе. Малый развитой, мой приятель, охо-тилисо вместе. Он сразу поражает меня новостью:

-- Скобелев умер... Вот, читайтп.

Подал мне последнюю газету и рассказал о том, что говорят в столице, что будто Скобелева отравили.

Тут уж было не до Чуркина. Я поехал прямо на по-езд в Егорьевск, решив вернуться в Гуслицы при ппр-вом свободном дне.

Я приехал в Москву вечером, а днем прах Скобелева был отправлен в его Рязанское имение.

В Москве я бросился на исследования из простого любопытства, так как писать, конечно, ничего было нельзя.

Говорили много и, конечно, шепотом, что он отрав-лен немцами, что будто в ресторане -- не помню в ка-ком -- ему послала отравленный бокал с шампанским какая-то компания иностранцев, предложившая тост за его здоровье... Наконец, уж совсем шепотом, с оглядкой, мне передавсл один либерал, что его отравило прави-тельство, которое боялось, что во время коронации, ко-торая будет через год, вместо Александра III, обязательно объявят царем и коронуют Михаила II, Скобеле-ва, что пропаганда ведется тайно и что втйска, боготво-рящие Скобелева, совершат этот переворот в самый день коронации, что все уж готово. Этот вариант я слыхал и потом.

А на самом деле вышло гораздо проще.

Умер он не в своем отделении гостиницы Дюссо, где останавливался, приезжая в Москву, как писали все га-зеты, а в номерах "Англия". На углу Петровки и Столешинкова переулка существовала гостиница "Англия" с номерами на улицу и во двор. Двое ворот вели во двор, один из Столешникова переулка, а другие в Петровки, рядом с извозчичьим трактиром. Во дворе были флиге-ля с номерами. Один из ниъ двухэтажный сплошь был населен содержанками и девицами легкого поведения, шикарно одевавшимися. Это были, главным образом, иностранки и немки из Риги.

Большой номер, шикарно обставленный в нижнем этаже этого флигеья, занимала блондинка Ванда, огром-ная прекрасно сложенная немка, которую знала вся ку-тящая Москва.

И там на дворе от очевидцев я узнал, что рано утром 25 июня к дворнику прибежала испуганная Ванда и ска-зала, что у нее в номере скоропостижно умер офицер. Одним из первых вбежал в номер парикмахер И. А. Андреев, задние двери квартиры которого как раз про-тив дверей флигеля. На стуле, перед столом, уставлен-ном винами и фруктами, полулежал без признаков жиз-ни Скобелев. Его сразу узнал Андреев. Ванда молчала, сперва не хотела его называть.

В это время явился пристав Замойский, сразу всех выгнал и приказал жильцам:

-- Сидеть в своем номере и носа в коридор не пока-зывать!

Полиция разогнала народ со двора, явилась карета с завешанными стеклами, и в один момент тело Скобеле-ва было увезено к Дюссо, а в 12 часов дня в комнатах, украшенных цветами и пальмами, высшие московские власти уже присутствовали на панихиде.



x x x



28 июня мы небольшой компанией ужинали у Лентовского в его большом садовом кабинете. На турецком диване мертвецки спал трагик Анатолий Любский, на-пившийся с горя. В три часа, с почтовым поездом он должен был уехать в Курск на гастроли, взял билет, да засиделся в буфете, и поезд ушел без него. Он прямо с вокзала приехал к Лентовскому, напился вдребезги и ус-нул на диване.

Мы сели ужинать, когда уже начало светать. Ужина-ли свои: из чужих был только приятель Лентовского, управляющий Московско-Курской железной дорогой К. И. Шестаков.

Ужин великолепный, сам Буданов по обыкновению хлопотал, вина прекрасные. Молча пили и закусывали, переббрасываясь словами, а потом, конечно, разговор по-шел о Скобелеве. Сплетни так и сплетались. Молчали только двое -- я и Лентовский.

По-видимому, эти разговоры ему надоели. Он звяк-нул кулачищем по столу и рявкнул:

-- Довольно сплетен. Все это вранье. Никто Скобе-лева не отравлял. Был пьян и кончил разрывом сердца. Просто перегнал. Это может быть и со мной и с вами. Об отраве речи нет. Я видел двух врачей, вскрывавших его, -- говорят, сердце настолько изношено, что удиви-тельно, как он еще жил.

И скомандовал:

-- Встать!
Страница 42 из 46 Следующая страница