Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 43

Почтим память покойного стаканом шам-панского. Он любил выпить! Встали и почтили.

-- Еще 24-го Михаил Дмитриевич был у меня в Эр-митаже в своем белом кителе. С ним был его адъютант и эта Ванда. На рассвете они вдвоем уехали к ней... Не будет она травить человека в своей квартире. Вот и все... Разговоры прекратить!

Все замолчали -- лишь пьяный Любский что-то бор-мотал во сне на турецком диване. Лентовский закончил:

-- А эту стерву Ванду я приказал не пускать в сад...

И еще раз треснул кулаком так, что Любский вско-чил и подсел к нам. Проснулся Любский, когда уже ста-ло совсем светло и мы пресытились шампанским, а Лен-товский своим неизменным "Бенедиктином", который пил не из ликерных рюмочек, а из лафитного стакана.

-- Осадить пора, Миша, теперь не дурно бы по рю-мочке холодной водочки и селяночки по-московски, да покислее, -- предложил Любский.

Явился буфетчик.

-- Серега, сооруди-ка нам похмельную селяночку н асковороде из живой стерлядки, а то шампанское в гор-ло не лезет.

-- Можно, а пока вот вам дам водочки со льда и трезвиловки, икогки ачуевской тертой с сардинкой, с лучком и с лимончиком, как рукой снимет.

Жадно все набросились после холодной водки и тер-той икры с сардинкой на дымящуюся селянку. Отворили окна, подняли шторы, солнце золотило верхушки деревь-ев и приятный холтдок освежал нас. Вдруг вбежал Михайла, любимец Лентовского, старший официант, и пря-мо к Шестакову.

-- Вас курьер с вокзала спрашивает, Константин Иванович, несчастье на дороге. Сразу отрезвел Шестаков.

-- Что такое? Зови сюда! Нет, лучше я сам выйду. Через минуту вернулся.

-- Извините, ухожу, -- схватил шапку, бледный весь.

-- Что такое, Костя? -- спросил Лентовский.

-- Несчастье, под Орлом страшное крушение, почто-вый поезд провалился под землю. Прощайте.

И пока он жал всем руки, я сопвал с вешалки шапку и пальто, по пути схватил со стула у двери какую-то бу-тылку запасного вина и, незамеченный, исчед.

У подъезда на Божедомке в числе извозчиков увидал лихача мальчугана "Птичку", дремавшего на козлах сво-ей дорогой запряжки.

-- Пттичка, на Курский вокзал, вали!

-- Три рубля, -- ответил он спросонья.

-- Вали.

Минут через двадцать я отпустил вспененного рысака, не доезжая до вокзала, где на подъезде увидал толпу разного начальства и воротами пробежал на двор к платформе со стороны рельс.

У платформы стоял готовый поезд с двумя вагонами третьего класса впереди и тремя зеркальными министер-скими сзади.

Я залез под вагон соседнего пустого состава и наблю-дал за платформой, по которой металось разное началь-ство. а старик Сергей Иванович Игнатов с седыми ба-ками, начальник станции, служивший с первого дня от-крытия дороги, говорил двум инженерам:

-- Константин Иванович сейчас приедет. Около Мценска... говорят, весь поезд... погиб и все... телеграм-ма ужасная... -- слышались отрывистые фразы Игнатова.

-- Идет, идет, -- прошу садиться. Ну, решил я, -- просят садиться, будем садиться, Я вскочил прямо с полотна на подножку второго ми-нистерского вагона, где на счастье была незапертая дверь, и нырнул прямо в уборную. Едва я успел захлоп-нуть дверь, как послышсбись голоса входящих в вагон.

Через минуту свисток паровоза, и поезд двирылся и помчался, громыхая на стрелках... Вот мы уже за горо-дом... поезд мчится с безумной скоростью, меня бросает на лакпрованной крышке... Я снял с себя неразлучный пояс из сыромятногоо калмыцкого ремня и так привернул ручку двери, что никаким ключом не отопрешь.

Остановились в Серпухове, набрали наскоро воды, по-летели опять. Кто-то подошел к двери, рванул ручку и, у-спокоившись,-- "занято"-- ушел. Потом еще остановка, опять воду берут, опять на следующем перегоне проба отворить дверь... А вот и Тала, набрали воды, мчимся. Кто-то снова пробует вертеть ручку и ругаясь уходит,

Через минуту слышу голоса:

-- Посмотри, не испортился ли запор. Слышу металлический звук кондукторского ключа и издаю громкое недовольное рычание и начальственным тоном спрашиваю:

-- Кто там?

-- Виноват, ваше превосходительство, и -- потом тот

же голос отвечает, -- нет, занято. -- И меня уже больше никто не беспокоил. Я ехал ничего невидя сквозь запер-тое матовое стекл,оа опустить его не решался. Страш-но хотелось пить после "трезвиловки" и селянки, и как я обрадовался , вынув из кармана пальто бутылку. Ока-зался "Шатоля Роз". А не будь этой бутылки -- при томящей жажде я был вынужден выдать свое присутст-вие, что было бы весьма рискованно.

Во время происшествий начальство не любит коррес-пондентов.

Вот, наконец, Скуратове, берут воду... у самого окна слышу разговор:

-- За Чернью, около Бастыева. Всю ночь был такой ливень, такой ливень... Вырвало всю насыпь, и поезд рухнул.

А потом голоса слились и ушли. После бешеной езды поезд быстро останавливается. Слшыу шаги выходящих и разговоры:

-- Сейчас, тут рядом, ваше превосходительство, из-вольте видеть, где народ.

Я развязал ремень и, когда голоса стихли, вышел на площадку и соскользнул на полотно через левую дверь.



x x x



Это место стало гуляньем: из Москвы и Петербурга вскоре приехали: Львов-Кочетов, из "Москлвских ведо-мостей", А. Д. Курепин, из "Нового времени", Н. П. Кичеев из "Новостей" Нотовича, и много, много разных корреспондентов разных газет и публики из ближайших городов и имений.

Ширь, даль, зелень. По обе стороны этого многолюд-ного экстренного лагеря кипела жизнь, вагоны всех классов от товарных до министерских, населенные вся-ким людом, начиная от прокурора палаты и разных инженер генералов до рабочих депо и землекопов. Город на колесах.

А еще дальше вокруг кольцо войск охраны и толпы гуляющих зевак, съехавшихся сюда, как на зрелище.

Это двести девяносто шестая верста от Москвы... ме-сто без названия. И в первой телеграмме, посланной мной в газету в день прибытия, я задумался над назва-нием местности. Я спросил, как называется эта ближай-шая деревня?

-- "Кукуевка", -- ответили мне, и я телеграфировал о катастрофе под деревней Кукуевкой. Отсюда и пошло "Кукуевская катастрофа", "Кукуевский овраг", и "Кукуевцы", -- последнее об инженерах.

-- Кукушка, прокукуй мне про Кукуй, -- сострил кто-то в "Будильнике".

Вспоминаю момент приезда; впереди шел К. И. Карташев, за ним инженеры, служащие и рабояие... Огром-ный глубокий овраг пересекает узкая, сажень до двадца-ти вышины, насыпь полотна дороги, прорванная на боль-шом пространстве, заваленная обломками вагонов. На том и другом краю образовавшейся пропасти полувисят готовые рухнуть разбитые вагоны. На дне насыпи была узкая, аршина в полтора диаметром, чугунная труба -- причина катастрофы. Страшный ночной ливень 29 июня 1882 года, давший море воды, вырвал эту трубу, вымыл землю и образовал огромную подземную пещеру в на-сыпи, в глубину которой и рухнул пезд... Два колена трубы, пудов по двести каждая, виднелись на дне доли-ны в полуверсте от насыпи, такова была сила потока...

Оторвался паровоз и первый вагон, оторвались три вагона в хвосте, и вся средина поезда, разбитого в дре-безги, так как машинист, во время крушения растеряв-шись, дал контрпар, разбивший вагоны, рухнула вместе с людьми на дно пещеры, где их и залило наплывшей жид-кой глиной и зысыпало землей, перемешанной тоже с обломками вагонов и трупами погибших людей.

Четырнадцать дней я посылал с нарочным и по теле-графу сведения о каждом шаге работы... и все это печа-талось в "Листке", который первый поместил мою боль-шую телеграмму о катастрофе и который шел в это вре-мя на расхват.

Все другие газеты опоздали. На третий день ко мне приехал с деньгами от Н. И. Пастухова наш сотрудник А. М. Дмитриев, "Барон Галкиг".

-- Телеграфируй о каждой мелочи, деньгами не стес-няйся, -- писал мне Н. И. Пастухов, и я честно испол-нил его требование.

С момента начала раскопок от рассвета до полуночи я не отходил от рабочих. Четырнадцать дней! С 8 июля, когда московский оптик Присрлей поставил электриче-ское освещение, я присутствовал на работах ночью, дре-мал, сидя на обломках, и меня будили при каждом по-казавшемся из земли трупе.

Денег на расходы не жалел.

Я пропах весь трупным запахом и более полугода по-том страдал галлюцинацией обоняниия и окончательно не мог есть мясо.

Первый раз я это явление почувствовал так: уже в конце раскопок я как-то поднялся наверх и встретил среди публики моего знакомого педагога -- писателя Е. М. Гаршина, брата Всеволода Гаршина. Он увидел меня и ужаснулся. Действительно, -- обросший волоса-ми, нечесаный и немытый больше недели, с облупившимся от жары загоревшим до черна лицом я был страшен.

-- Ты ужасен, поедем к нам, это рядом, поедем! Вот мои лошади. Вымоемся, передохнем, -- стал он меня уговаривать.

В этот день экстренного ожидать было нечего: на де-вятой сажени сверху, на всем пространстве раскапыва-ния пещеры был толстый слой глины, который тщетно снимали и даже думали, что ниже уже ничего нет. Но на самом деле, под этим слоем оказалось целое кладби-ще.

Я провел Гаршина по работам, показал ему внизу, далеко под откосом, морг, вырытый в земле, куда скла-дывались трупы, здесь их раздевали, обмывали, призна-вали, а потом хоронили.

Запах был невыносимый... Как раз в это время, когда мы вошли, в морге находился прокурор Московской су-дебной палаты С. С. Гончаров, высокий, англизирован-ный, с бритым породистым лицом, красиво бросавший в глаз монокль, нагибаясь над трупом. Он энергично вел следствие и сам работал день и ночь.

Это тот самый С. С. Гончаров, который безбоязненно открыл хищения в Скопинском банке, несмотря на чи-нимые Петербургом препятствия, потому что пайщиками банка были и министры и великие князья.

Про него тогда на суде и песенку сложили:



Мног в Скопине воров,

Погубил их Гончаров.



На суде в качестве репортера от Петербургской газе-ты присутствовал Антон Че
Страница 43 из 46 Следующая страница