Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 44

хов, писавший прекрасные отчеты.

Не выдержал ароматов морга Е. М. Гаршин, и мы помчались на его паре в пролетке.

Я захватил с собой новую розояую ситцевую рубаху и нанковые штаны, которые "укупил" мне накануне во Мценске мой стременной Вася, малый из деревни Кукуевки, отвозивший на телеграф мои телеграммы и неотступно состоявший при мне во все время для особых поручений.

На мой вопрос, к кому мы едем, Гаршин мне ответил, что гостит он у знакомых, что мы поедем к неум в садо-вую беседку, выкупаемся в пруде, и никто нас беспо-коить не будет.

Проехали верст пять полями. Я надышаться не мог после запахов морга и подземного пребывания в раскопках, поливаемых карболкой.

Мы поехали к парку, обнесенному не то рвом, не то изгородью, не помню сейчас. Остановились, отпустили лошадей, перебрались через ров и очутились в роскош-ном вековом парке у огромного пруда. Тишина и без-людье.

-- Ну-с, теперь купаться.

Душистое мыло и одеколон, присланные мне из Москвы, пошли в дело. Через полчаса я стоял перед Гаршиным в розовой мужицкой рубахе, подпоясанной моим калмыцким ремнем с серебряными бляшками, в новых, лилового цвета,-- вкус моего Васьки,-- нанко-вых штанах и чисто вымытых сапогах с лакированными голенищами, от которых я так страдал в жару на Кукуевке при непрерывном солнцепеке.

Старое белье я засунул в дупло дерева.

-- Ну, теперь пойдем, -- позвал меня Е. М. Гаршин.

Прошли десятка два шагов.

На полянке, с которой был вииден другой конец пруда, стоял мольберт, а за ним сидел в белом пиджаке вымо-кий, величевтвенный старец, с седой бородой, и писал картину. Я видел только часть его профиля.

-- Яков Петрович!

-- А, Евгений Михайлович! Я слышал, кто-то ку-пается.

Не отрываясь от работы, говорил старик.

-- Я да и не один. Вот мой старый Друг, поэт Гиля-ровский.

Старец обернулся и ласково, ласково улыбнулся.

-- Очень рад, очень рад.. Где-то я на днях видел ва-шу фамилию, ну, вот недавно, недавно...

-- А корреспонденция из Кукуевки, -- вмешался Гаршин,-- как раз вчера мы с вами читали... я его от-туда и привез.

-- Так это вы? Мы все зачитываемся вашими корреспонденциями, какой ужас. В других газетах ничего нет. Нам ежедневно привозят "Листок" из Мценска.Очень, очень рад... Ну, идите к Жозрфине Антоновне, и я сейчас приду к обеду, очень рад, очень...

Мы быстро пошли.

-- Кто этот славный старик, уж очень знакомое ли-цо? -- спрашиваю я.

-- Да Яков Петрович Полонский, пгэт Полонский, я гощу у него лето, Иван Сергеевич не приехал, хотя соби-рался... А вот Яков Петроуич и его семья -- здесь.

-- Какой Иван Сергеевич, -- спрашиваю я.

-- Да Тургенев, ведь это его имение, Спасское-Лутовиново.

Я окончательно ошалел, да так ошалел, что ничего не видя, ничего не понимая, просидел за обедом, за чаем, в Тургеневских покоях, ошалелым гулял по парку, гулял по селу, ничего не соображая.

Во время обеда, за которым я даже словом не об-молвился при детях о Кукуевке, что поняли и оценили после Полонские, -- я вовсе не мог есть мяса первый раз в жизни и долго потом в Москве не ел его.

Уже после обеда, без детей, я отвечал на вопросы, потом осмаьривал имение и слушал рассказы Е. М. Гаршина о Тургеневе, о жизни в Спасском, мне показали дом и все реликвии.

В памяти у меня портрет вельможи, проколотый в груди, -- это сюжет повести "Три портрета". Помню еще библиотеку с биллиардом и портретом поэта Тютчева в ней, помню кабинет Тургенева с вольтеровским креслом и маленькую комнату с изящной красного дерева, кры-той синим шелком, мебелью, в которой год назад, когда вИан Сергеевич в последний раз был в своем имении, гостила Мария Гавриловна Савина, и в память этого Иван Сергеевич эту комнату назвал Савинской. Это было при Якове Петровиче, который прошлое лето про-водил с ними здесь.

Смутно помнится после ужасов Кукуевки все то, что в другое время не забылось бы. Единственное, что пора-зило меня навеки вечные, так этот столетний сад, какого я ни до, ни после никогда и нигде не видел, какого я и представить себе не мог. Одно можно сказать: если Тургенев, описывая природу русских усадеб, был в этом неподражаемо велик-- так это благодаря этому саду, в котором он вырос и которым он весь проникся.

За вечерним чаем я поблагодарил хозяев и стал про-щаться, но Яков Петрович и Жозефина Антоновна и слышать об этом не хотели:

-- Поживите у нас, отдохниое.

Единственно, что я мог выговорить-- это отпустить меня на рассвете.

После ужина мкня уложили в маленькой гостиной с дверью на садовую террасу, с кожаной меелью крас-ного дерева, инкрустированной бронзой. Постель мне была постлана на широчайшем мягком диване "Самосоне", описанном Тургеневым в "Накануне".

А над "Самосоном" висел большой портреи отца Тур-генева.

С восходом солнца я навсегда покинул Спасское-Лутовиново.

* * *

Впоследствии я бывал на "пятницах" Полонского в Петербурге и года через три, когда я уже был женат и жил на Мясницкой, в гостинице "Рояль", возвращаясь домой с женой к обеду, я получил от швейцара карточ-ку "Яков Петрович Полонский".

И швейцар сказал, что приходил станик на костылях и очень жалел, что не застал меня.

Спустя несколько лет я хоронил Я. П. Полонского, командированный "Русскими ведлмостями" в Рязань.



x x x



В те времена, когда Лентовский блистал своим Эр-митажем на Самотеке, в Каретном ряду, где теперь сад и театр Эрмитаж, существовала, как значилось в "По-лицейских ведомостях":

"Свалка чистого снега на пустопорожней земле Мошнина".

Зимой сюда свозили со дворов и улиц "чистый", цве-та халвы, снег, тут же он таял, и все это, изрытое ямами и оврагами пустопорожнее место покрывалось мусором, среди которого густо росли бурьян, чертополох и лопу-хи и паслись козы.

Публика узнала о существовании этого места из афиш в сентябре 1882 года, объявивших, что "воздухо-плаватель Берт сегодня 3 сентября в 7 часов вечера со-вершит полет на воздущном шаре с пучтопорожнего места Мошнина в Каретном ряду. За вход 30 копеек,

сидячее место -- 1 рубль".

Разгородили в двух мествх забор, поставили в прохо-де билетные кассы и контроль; полезла публика и сплошь забила пустырь, разгороженный канатами, и "си-дячие рублевые места", над которыми колыхался не-большой серый шар, наполненный гретым воздухом.

Я был командирован редакцией описать полет. Был серый ветреный вечер.

-- Пузырь полетит... -- волновалась серая Москва, глядя на скверный аэростат из серой материи, покачи-вавшийся на ветру.

Я пробился к самому шару. Вдали играл оркестр. Десяток пожарных и рабочих удерживали шар, который жестоко трепало ветром. Волновался владелец шара, старичок, немец Берг, -- исчез его помощник Степанов, с которым он должен был лететь. Его ужас был неопи-суем, когда подбежавший посланный из номеров сказал, что Степанов вдребезги пьян и велел передать, что ему своя голова дорога и что на такой тряпке он не полетит. Берг в отчаянии закричал:

-- Кто кочит летайт, иди...

-- Я, -- шепнул я на ухо старику среди общего молча-ния и шагнул в корзину. Берг просиял, ухватился за ме-ня обеими руками, может быть боялся, что я уйду, и сам стал рядом со мной.

Публика загудела. Это была не обычная корзина аэростата, какие я видел на картинках, а низенькая, круглая, аршина полтора в диаметре и аршин вверх, плетушка из досок от бочек и веревок. Сесть не на что, загьродка по колено. Берг дал знак, крикнул "пускай", и не успел я опомниться, как шар рванулся сначала в сто-рону, потом вверх, потом вбок, брошенный ветром, при-чем низом корзины чуть-чуть не ударился в трубу до-ма-- и закрутился... Москва тоже крутилась и провали-валась подо мной.

Мы попаали в куски низко висевшей тучи. Сыро, гад-ко, ничего не видно. Пропали из глаз и строения, и гу-девшая толпа. Наши разговоры, мало понятные, велись на черт знает каком языке и не по-русски и не по-немецки.

Кругом висел серый туман непроглядной тучи. На-конец, внизу замелькали огоньки, Воробьевы горы и по-ля, прорезанные Москвой рекой. Тишина была полней-шая, шар перестал круоиться и плыл прямо. Мы опять попали в тучу. Берг, увидев у меня табакерку, очень обрадовался и вынюхал у меня чуть не половину. Опять прорвалась туча, открылось небо, звезда, горизонт, а под нами бежали поля, перелески, деревни... Москвы не было видно, она была с той стороны, где были тучи. Вот фо-нари и огоньки железнодорожной станции и полотно Ка-занской дороги, я узнал Люберцы, шар стал опускаться и опустился на картофельное поле, где еще был на-род.

Мы благополучно сели, крестьяне помогли удержать шар, народ сбегался все больше и больше и с радостью помогал свертывать шар. Опоздав ко всем поездам, я вернулся на другой день и был зверски встречен Н. И. Пастуховым: оказалось, что известия о полете в "Лист-кн" не было.

Это за всю мою репортерскую деятельность был един-ственный случай такого упущения.



x x x



Еще служа у Бренко, я хорошо познакомился и подружился с М. И. Писаревым и А. Я. Гламой-Мещерской, бывал у них постоянно и запросто, и там впервые увидал многих литературрых знаменитостей. У них часто бывал С. А. Юрьев, В. М. Лавров, В. А. Гольцев, еще совсем молодой А. И. Южин и весь кружок "Русской мысли".

Тогда же я отделал мою поэму "Бурлаки", которую напечатал в "Москве" у Кланга для картины того же названия,-- приложение к журналу.

И роскошная обстановка, и избранное общество, и московские трущобы, где часто я бывал,-- все это у ме-ня перемешивалось, и все создавало интереснейшую, пол-ную, разнообразную жизнь.

И все это у меня выходило очень просто, все уживалось как-то, несмотря на то, чтр я состоял репортером "Московского листка", дружил с Пастуховым и его ком-панией. И в будущем так всегда было, я печатался од-новременно в "Русской мысли" и в "Наблюдателе", в "Русских ведомостях" и "Новом времени"... И мне, од-ному только мне, это не ставил
Страница 44 из 46 Следующая страница