Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 5

мое, везде первым марсовым был понравился... С час гонял-- а мне что! Похвалил меня Фофан и гаркнул:

-- Будешь безобразничать -- до кости шкуру спущу! И спускал. Вот, то есть как, за всякие пустяки дерма-драл да в мешках на реи подвешивал. Прямо зверь был. Убить его не раз матросы собирались, да боялись под-ступиться.

Фофан меня лупил за всякую малость. Уже просто человек такой был, что не мог не зверствовать. И вышло от этого его характера вот какое дело. У берегов Япо-нии, у островов каких-то, Фофан приказал выпороть за что-то молодого матроса, а он болен был, с мачты упал и кровью харкал. Я и вступись за него, говорю, стало-быть, Фофану, что лучше меня, мол, порите, а не его, он не вынесет... И взбеленился зверяга...

-- Бунт? Под арест его. К расстрелу! -- Орет, и пена от злобы у рта.

Бросили меня в люк, а я и уснул. Расстреляют-то завтра, а я пока высплюсь.

Вдруг меня кто-то будит:

-- Дядя Василий, тебя завтра расстреляют, беги,-- земля виднв, доплывешь.

Гляжу, а это тот самый матрос, которого наказать хотели... Оказывается, все-таки Фофан простил его по болезни... Поцеловал я его, вышел на палубу, ночь темная, волны гудят, свищут, море злое, да все-таки лучше расстрела... Нырнул на счастое ,да и очутился на неодитаемом острове... Потом ушел в Японию с ихними рыбаками, а через два года на "Палладу" попал, потом в Китай и в Россию вернулся.



x x x



Директором гимназии был И. И. Красов. В первый раз я его увидел в классе так:

-- Иван Иванович... Иван Иванович... -- зашептал класс и смолк.

Я еще не знал, кто такой Иван Иванович, но слышал тяжелые, слоновьи шаги по коридору, и при каждом шаге вздрагивала стеклянная дверь нашего класса. Шаги смолкли, и в открытой двери появился сначала синий громадный шар с блестящими пуговицами, затем белая-белая коротенькая ручка и, наконец, синий шар сделал какое-то смешное движение, пролез в дверь и, вместе с ним, появилась добродушная физиономия с длинным утиным носом и едва заметными сонными глазками. Из-под шара и руки, опершейся на косяк, показалось не то тарелка киселя, не то громадное голое колено и вы-скочила маленькая старческая бритая фигура инспектора Игнатьева с седой бахромой под большими ушами. И ринулся маленький, семеня ножками, к доске, и выта-щил из-за нее спрятавшегося Клишина.

-- Уж тут себе... Уж тут себе... На кглени, мерзавец!..

-- Иван Иванович, простите... Иван Львович...-- то в одну, то в другую сторону оборачивался с колен луно-образный купеческий сынок Клишин.

-- Иван Иванович... У меня штаны новые, -- отец драться будет.

-- Потому что... да, да, да...-- тоненьким тенорком раскатился Иван Иванович и, повернувшись, стал вправ-лять свой живот в дверь, избоченился и скрылся.

-- Уж тут себе... Уж тут себе... Вставай, скотина... Не тебя жалею, лупетка тоостая, штанов твоих родитель-ских... -- И засеменил за директором.

-- Го-го-го... го-го-го... -- раскатился басом зырянин Забоев. Четырехугольная фигура, четырехугольное лицр, четырехугольные лоб и нос. В первом классе он сидел 6 лет. Приезжал из Сольвычегодского уезда по зимам, за тысячу верст, на оленях, его отец-зырянин, совершен-ный дикарь, останавливался за заставой на всполье, в сорокаградусные морозы, и сын ходил к нему ночевать и есть сырое мороженое оленье мясо. В этом же году его выгнали за скандал: ое пьяный ночью побросал с собор-ного моста в реку патруль из четырех солдат, вместе с ружьями. А Клишин вышел из гимназии перед рождест-вом и той же зимой женился. Таких великовозрастных бы-ло много в первом классе. Конечно, все они были поротые. Хотя телесное наказание было уже запрещено в гимна-зиях, но у нас сторожа Онисим и Андрей каждое воскре-сенье устраивали "парти плезиры" на всполье, в тундру, специально для заготовления розог, которые и хранили в погребе.

-- Чтобы свежие были!

Употреблять их приходилось все-таки редко, но тра-диции велись. Оба сторожа, николаевские солдаты, ни-когда не могли себе представить, что можно ребят не пороть.

-- Ум выгонять надо оттуда, чтобы он в голову шел,-- совершенно безапелляционно заявил Онисим и сокрушался, что "мало порют ныне".

Мои отец тоже признавал этот способ воспитания, хотя мы с ним были вместе с тем большими друзьями, ходили на охоту и по несколько дней, товарищами, про-водили в лесаъ и болотах. В 12 лет я отлично стрелял и дробью и пулей, ездил верхом и бйл неутомим на лы-жах. Но все-таки я был такой безобразник, что будь у меня такой сын теперь, в XX веке, -- я, несмотря ни на что, обязательно порол бы его.

Когда отец женился во второй раз, муштровала меня аристократическая родня мачехи, ее сестры, да какая-то баронесса Матильда Ивановна, с коричневым старым псом "Жужу"!.. В первый раз меня выпороли за то, что я, купив сусального золота, вызолотил и высеребрил "Жу-жу" такие места, которые у собак совершенно не при-нято золотить и серебрить.



x x x



Сидели все на балконе и пили кофе. Были гости. Ма-тильда Ивановна сухая, чопорная в шелковой косынке, что-то вязала. Вдруг вбегает "Жужу", на минутку садится, взвизгивает, вертится, поднимает ногу и тщетно старается слизнуть золото, а оно так и горит. Что тут было! Меня "тетеньки" поймали в саду, привели дворню и выпороли в беседке. Одна из тетенек, дева не первой свежести, собственноручно нарвала крапивы и велела ввязать ее в розги. Потом я ей за это жестоко отомстил. Стал к нам ездить офицер, за которого она вышла потом замуж. По вечерам они уходили в старую беседку, в ту самую, где меня пороли, и мирно беседовалп вдвоем. Я проломал гнилую крышу у беседки утром, а вечером, когда они сидели на диване и объяснялись в любви, я влез на соседний высокий забор и в эту дыру на крыше, прямо на голову влюбленных, высыпал целую корзину наловленных в пруде крупных жирных лягушек, штук сто! Визг тети и оранье испуганного храброго вояки-же-ниха, гордившегося медалью за усмирение Польши, я услышал уже из конца чужого сада. Мне за это ничего не было. Жених и невеста молчали об этом факте, и много лет спустя я, будучи уже самостоятельным, со-знался тете, с которой подружился. Оказывается, что лягушки-то и устроили ее будущую счастливую семей-ную жизнь. Это был лягушечий период. Справа от на-шего дома жил мальчик Костя. За то, что он фискалил и жаловался на меня-- я посадил его в чан, где на дне была вода и куда я накидал полсотни лягушек. Конечно, Комтя пожаловался, и я был сечен долго и больно. Это было требование отца Кости, старого бритого чиновника, ходившего в фризовой шинели и засаленном форменном картузе. Эту шинель потом я, в отместку за порку, всю разрисовал масляной охрой, все кругами, кругами. До-гадывались, но уличить меня не смели. Для исполнения цели надо было рано утром влезть из сада в окно и в сенцах, где висела шинель, поработать над ней. Через неделю шинель поотчистили, но желтые круги все-таки были видны даже через улицу.

-- Хорошенькие воспоминания детства: только одни шалости, а где же ученье?

-- Извольте. Ученье? Да собственно говоря,-- ученья-то у меня было мало.

Молодой ум вечно кипел сомнениями. Учишь в за-коне божием, что кит проглотил пророка Иону, а в то же время учитель естественной истории "Камбала" рас-сказявает, что у кита такое маленькое горло, что он можег глотать только мелкую рыбешку. Я к о. Николаю. Рассказываю.

-- И выходишь ты дурак! И кто тебя учит этой ереси -- тоже дурак выходит, сказано: во чреве китове три дня и три ноши. А если еще будешь спрашивать глупости -- в карцер. Написано в книге и учи. Что, глу-пее тебя что ли святые-то отцы, оболтус ты эдакий?

А Камбала -- тот свое:

-- И сравнению не подлежит! Это обцкновенный кит, и он может только глотать малую рыбешку, а тот был кит другой, ки библейский -- тот и пророка может. А ты, дурак, за неаодобающие вопросы выйди из класса!

И в конце концов, иногда при круглых пятерках по предметам, стояло три с минусом из поведения. Да еще на грех стал я стихи писать. И немало пострадал за это...



x x x



В театр впервые я попал зимой 1865 года, и о театре до того времени не имел никакого понятия, разве кроме того, что читал афиши на стенах и заборах. Дома у нас никогда не говорили о театре и не посещали его, а мы, гимназисты первого класса, только дрались на кулачки и делали каверзы учителям и сторожу Онисиму.

В один прекрасный день я вернулся из гимназии, и тетя сказала мне:

-- Сегодня я беру тебя в театр, у нас ложа, -- и ука-зала на огромный зеленый лист мягкой бумаги, висевшей на стене, где я издали прочел:

-- "Идиот".

А потом подошел и прочел всю афишу, буквы кото-рой до сих пор горяят у меня в памяти, как начертанные огненные слова на стене дворца Вальтасара.

-- "Вологда. С дозволения начальства. Труппой из-вестных артистов в бенефис Мельникова представлена будет трагедия в 5-ти действиях "Идиот" или "Тайна Гейзельбергского замка". Далее действующие лица, а затем и "Дон Ранудо де-Калибрадос", или "Что за честь, коли нечего есть", при участии известного артиста До-кучаева".

Вот только эти два лица и остались тогда в моей па-мяти, и с обоими из них я впоследствии не раз встре-чался и вспоминал то огромное впечатление, которое они на меня тогда произвели. И говорил мне тогда Мель-ников:

-- Не удивительно, батенька! Такого Идиота, как я, вы не увидите. Нас только на всю Россию и есть два Идиота, -- я да Погонин.

Действительно, "Идиот" был коронной ролью того и другого. Мельников был знаменитость и Докучаев тоже.

"После Докучаевской трепки, после истории в Кур-ске -- не жить", -- говорит в "Свадьбе Кречинского" из-битый за шулерство Расплюев. Докучаев и его товарищ, актер Кулебякин, оба знаменитые в свое время силачи, на ярмарке под Курском, исколотили вдвоем шайку шу-леров, а Докучаев, пытаясь выбросить атамана этой шайки в узкое окно мазанки, мог просунуть только го-лову и плечи,-- да так и оставил. Чтобы освободить злополучного, пришлось ломать стену.

Так вот
Страница 5 из 46 Следующая страница