Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 6

какие две знаменитости того времени произ-вели на меня впечатление и заставили полюбить театр.

Когда мы пришли в зрительный зал, зажигали только еще свечи и лампы. Мы сидели в литерной бельетажа, сбоку. Входила публика. В первый ряд прошел толстен-ный директор нашей гимназии И. И. Красов в формен-ном сюртуке, за ним петушком пробежал курчавый, как пудель, француз Ранси. Полицмейстер с огромными уса-ми, какой-то генерал, похожий на Суворова, и мой отец стояли, прислонясь к загородке оркестра, и важно огля-дываби публику, пока играла музыка, и потом все они сели в первом ряду... Вдруг поднялся занавес-- и я обомлел. Грозные серые своды огромной тюрьмы, и по ней мечется с визгом и воем, иногда останавливаясь и воздевая руки к решетчатому окну, несчастный, блед-ный юноша, с волосами по плечам, с лицом мертвеца. У него ноги голые до колен, на не грязная длинная жен-ская рубашка с оборчанным подолом и лохмотьямми вместо коротких рукавов... И вот эта-то самая первая сцена особенно поразила меня, и я во все время учеб-ного года носился во время перемен по классу, воздевая рыки кверху, и играл "Идиота", повторяя сцены по трее-бованию товарищей. Это так интересовало класс, что многие, никогда не бывавшие в театре, пошли на "Иди-ота" и давали потом представление в классе. После окончания пьесы Мельникова вызывали без конца, и когда еще раз вызвали его перед началом водевиля и он вышел в cюитуке, я успокоиься, убедившись, что это он "только представлял нарочно". Окончательно же успо-коился на водевиле и выучил распевать товарищей не-которые запомнившиеся куплеты:



Нужно поручительство, --

Где порук найти, --

Ваше покровительство

Может нас спасти...



И после "Идиота" в классе копировал Докучаева, передавая важность Дона-Ранудо... И это увлечение театром продолжалось до следующего учебного года, когда я увлекся цирком и ради сальтоморталей забыл "Идиота" и важного Дона-Ранудо.

Представление "Царя Максемьяна" солдатами в ка-зармах в 1866 году произвело на наших гимназистов впечатление неотразимое, и много фраз из этого произ-ведения долго были ходячими, а некоторые сцены мы разыгрывали в антрактах. Представление это было всего только один раз, и гимназистов было человек десять, попавших на "Максемьяна" только благодаря тому, что они были или дети, или знакомые гарнизонных офице-ров. Зато мы, т. е. каждый из этого десятка, были ге-роями дня в классе, и нас засттавляли разыгрывать сцены и рассказывать о виденном и слышанном.

-- На подходи ко мне с отвагою, а то проколю тебя сею шпагою, -- повторяли ежедневвно и много лет при всяком удобном случае, причем шпагу изображала ручка или карандащ.



x x x



Из учителей останется в памяти у всех моих товари-щей, которые еще есть в живых, учитель естественной истории Порфирий Леонидович, прозванный Камбалой.

Это был длинный, худой, косой и лопоухий субъект, при ходьбе качавшийся в обе стороны. Удивительный мечтатель. Он вечно витал в эмпиреях, а может быть, вечно был влюблен. Никогда не садился на кафедру. Ему сносили кресло к первой парте, где он и распола-гался. Сядет, обоймет журнал. Закатит косые глаза в потолок и переносится в другой мир, как только ученик начнет отвечать. В мечтательном состоянии так и летели четверки и пятерки. Только надо было знать первые строки спрашиваемого урока, а там-- барабань, что хо-чешь: он, уловив первые слова, уже ничего не слышит.

-- Гиляровский. Выхожу.

-- Собака!

-- Собака, Порфирий Леонидович.

-- Собака!

-- Собака -- Canis familiaris.

-- Вер-рно!..

И закатит глаза.

-- Собака-- Canis familiaris!.. Достигает велчиины семи футов, покровы тела мохнатче, иногда может ле-тать по воздуху, потрму что окунь водится в речных бо-лотах отдабенной Аравии, где съедает косточки коко-сов, питающихся белугами или овчарками, волкода-вами, бульдогами, догами, барбосками, моськами и канисами фамилиарисами...

Он прислушивается на момент.

-- Собака, Порфирий Леонидович, водится в север-ных странах, у саоедов, где они поедают друг друга среди долины, ровной на гладкой высоте, причем тороп-ливо не свивают долговкчного гнезда... Собака счита-ется лучшим другом человека... Я кончил, Порфирий Леонидович.

-- А?.. Что?.. Кончил?

-- Собака считается лучшим другом человека...

-- Чело-ве-ека... О-ох!.. И закатит глаза.

-- Хорошо, садись.

-- Засецкий -- окунь!

-- Окунь, Порфирий Леонидович.

-- Окунь!

-- Окунь-- Perсa fluviatilis. Водится в реках и озе-рах средней России.

Засецкий, первый ученик, отвеечает великолепно и получает ту же пятерку, что и я... Класс уже приучен, и что ни ври, -- смеется тихо, чтобы не помешать това-рищу. Так преподавалась естественная история. Изучали мышей и крыс. Мы принесли с десяток мышей и мышат, опустили их в форточку между окнами, и они во мху, уложенно вместо ваты, жили прекрасно. На веревочке спускали им баночки с водой, молоко и бро-сали всякую снедь. И когда раз Квмбала, поймав в незнании урока случайно остановившегося посреди от-вета ученика, на него раскричался и грозил единицей,-- мы отвлекли его гнев указанием на мышей. Камбала расчувствовался и долго рассказывал, стоя у окна, о мышах, потом переел на муравьев, на слонов, и, нако-нец, когда уже раздался звонок к перемене, сказал:

-- Милые зверьки... Только, я думаю, что их сто-рожа разгонят...

-- Да мы, Порфирий Леонидович, не покажем их... Но ка раз в эту минуту влетел инспектор, удивив-шийся, что после звонка перемены класс не выходит, -- и пошла катавасия! К утру мышей не было.

-- Гадов развели, ожорники беспутые, -- ругал нас сторож Онисим.

Но на класс кары не последовало. А сидели раз два часа без обеда всем классом за другое; тогда я был еще в первом классе. Зима была холодная. Нежностей, вроде нехождения в класс, не полагалось. В 40В° слишком мы также бегали в гимназию, раза два по дороге отти-рая снегом отмороженные носы и щеки, в чем также не-редко помогали нам те же сторожа Онисим и Андрей, относясь к помороженным с отеческтй нежностью. Бы-вали морозы и такие, что падали на землю замерзшие вороны и галки. И вот кто-то из наших второклассников принес в сумке пару замерзших ворон и, конечно, в класс, в парту. Птицы отогрелись, рванулись -- и прямо в окно. Загреммели стекла двойных рам, класс напол-нился холодом, а птицы улетели. Тогда отпустили всех по домам, а на другой день второй класс и нас почему-то продержали два часа после занятий. За что наш класс, -- так и не знаю. Но с тех пор в морозы больше 40В° нас отпускали обратно. Распорядиться же не при-ходить в 40В° совершенно в гимназию -- было нельзя, по-тому что на весь наш губернский город едва ли был деся-ток градусников у самых важных лиц. Обыкновенные обы-ватели о градусниках и понятия не имели. Вешать же на каланчах морозные флаги -- никто и не додумался тогда.

Кроме Камбалы, человека безусловно доброго и лю-бимого нами, нельзя не вспомнить двух учителей, кото-рых мы все не любили. Это были чопорные и важные иностранцы, совершенно непохожие на всех остальных наших милых чиновников, в засаленных синих сюртуках и фраках, редко бритых, говоривших на "о". Влетало нам оо них иногда и легкие подзатыльники, и наказания в виде стояния на коленях. Но все это делалось просто, мило, по-отечески, без злобы и холодности. Учитель французского языка м-р Ранси, всегда в чистой манишке и новом синем фраке, курчавый, как пудель, -- говорят, был на родине парикмахером. Его терпеть не могли. Не-мец Робст ни слова не зоал по-русски, кроме: "Пошель, на уколь, свинь рюски", и призводил впечатление са-мого тупоголового колбасника. Первые его уроки были утром, три раза во втором классе и три раза в третьем. Для первого начала, когда он появился в нашей гимна-зии, ему в третьем классе прочли вместо молитуы: "Чи-жик, чижик, где ты был" и т. д.

Это бчло в понедельник. Второй класс узнал -- и то-же "чижика" закатил. Так продолжалось с месяц. Вдруг на наш первый урок вместе с немцем ввалился директор.

-- Читай молитву, -- приказал он первому ученику. И тот начал читать молитву перед учением. Немец изумленно вытаращил белые глаза и спросил:

-- Пашиму не тшиджик-тшиджик?

Дело разъяснилось, и вышел скандал. Конечно, я си-дел в карцере, хотя ни разу не читал ни молитвы, ни "чи-жика". В том же году, весной, во второй половине, к экзаменам приехал попечитель округа кн. Ливен. Же-лезной дороги не было, и по телеграфу заблаговременно, т. е. накануне приезда, узнало начальство о его прибытии. Пошли мытье и чистка. Нас выстраивали в классе и осмат-ривали пуговицы. Мундиры с красными воротниками с шитьем за год перед этим отменили, и мы ходили в чер-ных сюртуках с синими петлицами. Выстроили нас всех в актовом зале. Осмотрели маленьких. Подошли к шесто-му и седьмому классам директор с инспектором и завол-новались, зажестикулировали. И смешно на них, малень-ких да пузатеньких, было смотреть перед строем рослых бородатых юнлшей. Бородатые были и в младших клас-сах. Так, во втором классе был старожил Гудвил, более похожий по длинным локонам и бородище на соборного дьякона.

-- Потому что... Потому что... Я... да... да... Остричь-ся!..-- визжал директор.

-- Уж тут себе... Уж тут себе... Обриться!..-- вторил "Тыква".

Инспектора звали "Тыквой" за его лысую голову., И посыпались угрозы выгнать, истолочь в порошок, выпо-роть и обрить на барабане всякого, кто завтра на попечительский смотр не обреется и не острижется. Приехал по-печитель, длинный и бритый. И предстали перед ним старшие классы, высокие и бритые -- в полумасках. Заго-релые лица и белые подбородки и верхние губы свеже-обритые... Смешные физиономии были.



x x x



Из того, что я учил и кто учил, осталось в памяти ма-ло хорошего. Только историк и географ Николай Яковле-вич Соболев был яркой звездочкой в мертвом простран-стве. Он учил шутя и требовал, чтобы ученики не покупа-ли пособий и учебников, а слушали его. И все великолеп-но знали и
Страница 6 из 46 Следующая страница