Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 7

сторию и географию.

-- Ну, так какое же, Ордин, озеро в Индии и какие и сколько рек впадают в него?

-- Там... мо... мо... Индийский океан...

-- Не океан, а только озеро... Так забыл, Ордин?

-- Забыл, Николай Яковлевич. У меня книжки нет,

-- На что книжка? Все равно забудешь... Да и не трудно забыть-- слова мудреные, дикие... Озеро назы-вается Манасаровар, а реки-- Пенджаб, что значит пятиречье... Слова тебе эти трудны, а вот ты припомни:-- Пиджак и мы на самоваре. Ну, не забудешь?

-- Галахов! Какую ты Новую Гвинею начертил на доске? Это, братец,-окорок, а не Новая Гвинея... Помни, Новая Гвинея похожа на скверного, одноногого гуся... А ты окорок.

В третьем классе явился Соболев на первый урок рус-ской истории и спросил:

-- Книжки еще не покупали?

-- Не покупали.

-- И не покупайте, это не история, в ней только и говорится, что такой-то царь побил такого-то, такой-то князь такого-то и больше ничего... Истории развития на-рода и страны там и нет.

И Соболев нам рассказывает русскую историю, давая записывать только имена и хронологические данные, очень ловко играя на цифрах, что весьма легко запоминалось.

-- Что было в 1380 году? Ответишь.

-- А ровно через сто, лет?

-- Все хорошо запоминалось. И самое светлое воспоминание осталось о Соболеве. Учитель русского языка, франтик Билевич, завитоф и раздушенный, в полную противо-положность всем другим учителям, был предметом на-смешек за его щегольство.

-- Они все женятся! -- охарактеризовал его Онисим. Действительно, это был "Жених из ножевгй линии", в плохо преподавал русский язык. Мне от него достава-лось за стихотворения-шутки, которыми занимались в гимназии двое: я и мой одноклассник и неразлучный друг Андреев Дмитрий. Первые силачи в классе и первые дра-чуны, мы вечно ходили в разорванных мундирах, дрались всюду и писали злые шутки на учителей. Все преступле-ния нам прощались, но за эпиграммы нам тайно мстили, придираясь к рваным мундирам.



x x x



Вдруг, совершенно неожиданно, в два-три дня по осени выросло на городской площади высокое круглое деревян-ное здание с необъятной высотой.

ЦИРК АРАБА-КАБИЛА ГУССЕЙН БЕН-ГАМО

Я в дикий вострог пришел. Настоящего араба увижу, да еще араба-кабила, да еще -- Гуссейн Бен-Гамо!..

И все, что училось и читалось о бедуинах и об ара-бах и о верблюдах, которые питаются после глотающих финики арабов косточками, и самум, и Сахара -- все при этой вывеске мелькнуло в памяти, и одна картина ярче другой засверкали в воображении. И вдруг узнаю, что сам арад-кабил с женой и сыном живут рядом с нами. Какой-то черномазый мальчишка ударил палкой нашу черную Жучку. Та завизжала. Я догнал мальчишку, свалил его и побил. Оказалось, что это Оська, сын араба-кабила. Мы подружились. Он родился в России и не имел понятия ни об арабах, ни об Аравии. Отец был обруселый араб, а мать совсем русская. Оська учился раньше в школе и только что его отец стал обучать цирковому искусству. Два раза в неделю, по средам и пятницам с 9 часов утра до 2 часов дня, а по понедельникам и четвергам с 4 часов вечера до 6 часоов отец Оську обучал. Араб-кабил был польщен, что я подружился с его сыном, и начал нас вместе "выламывать". Я был ловчее и сильнее Оськи, и через два месяца мы оба отлично работали на трапеции, делали сальтомортале и прыгали без ошибки на скаку на лошадь и с лошади. В то доброе старое время не было разных предательских кондуитов и никто не интересовал-ся -- пропускают уроки или нет. Сказал: голова болела или отец не пустил -- и конец, проверок никаких. И вот в два года я постиг, не теряя гимназических успехов, тайны циркового искусства, но таил это про себя. Оська уже работал в спектаклях ("малолетний Осман"), а я только смотрел, гордоо сознавая, что я лучше Оськи все сделаю. Впоследствии не раз в жизни мне пригодилось цирковое воспитание не меньше гимназии. О своих успехах я мол-чал и знание берег про себя. Впрочем, раз вышел курьез. Это было на страстной неделе, перед причастием. Один, в передней гимназии я делал сальтомортале. Только что перевернувшись, встал на ноги, -- передо мной законоучи-тель, стоит и крестит мнея.

-- Окаянный, как это они тебя переворачивают? А ну-ка еще!..

-- Я не буду, отец Николай, простите.

-- Вот и не будешь теперь!.... Вчера только исповедывались, а они уже вселились! А сам крестит.

-- Нет, ты мне скажи, отчего нечистая сила тебя эдак крутит?

Я сделал двойное. Батя совсем растерялся.

-- Свят, свят... Да это ты никак са.м..

- - Сам.

-- А ну-ка! Я еще сделал.

-- Премудрость...

-- Вот что, Гиляровский, на Пасхе заходи ко мне, ма-тушка да ребята мои пусть посмотрят...

-- Отец Николай, уж вы не рассказывайте никому...

Ладно, ладно... Приходи на второй день. Куличом накормим. Яйца с ребятами покатаешь. Ишь ты, окаян-ный! Сам дошел... А я думал уж -- они в тебя, нечистые, вселились, даповорачивают... Крутят тебя.



ГЛАВА ВТОРАЯ. В НАРОД



Побег из дома. Холера на Волге. В бурлацктй лямке. Аравушка. Улан и Костыга. Пудель. Понизовая вольница. Крючники. Разбой-ная станица. Артель атамана Репки. Красный жилет и сафьянная кобылка. Средство от холеры. Арест Репки. На выручку атамана. Холера и пьяный козел. Приезд отца. Встреча на пароходе. Кисмет!

Это был июнь 1871 года. Холера уже началась. Когда я пришел пешком из Вологды в Ярославль, там участи-лись холерные случаи, которые, главным образом, про-являлись среди прибрежного рабочего народа, среди зимогоров-грузчиков . Холера помогла мне выполнить за-ветное желание попасть именно в бурлпки, да еще в лямочники, в те самые, о котоных Некрасов сказал:



"То брлаки идут бичевой..."



Я ходил по Тверицам, любовался красотой нагорного Ярославля, по ту сторону Волги, дымившими у приста-ней пассажирскиси пароходами, то белыми, то розовы-ми, караваном баржей, тянувшихся на буксире... А где же бурлаки?

Я спрашивал об этом на пристанях -- надо мной смеялись. Только один старик, лежавший на штабелях теса, выгруженного на берег, сказал мне, что народом редко водят суда теперь, тащат только маленькие унжа-ки и коломенки, а старинных расшив что-то давно уже не видать, как в старину было.

-- Вот только одна вчера такая вечером пришла, на-стоящая расшива, и сейчас, так версты на две выше Твериц стоит; тут у нас бурлацкая перемена спокон-веку была, аравушка на базар сходит, сутки, а то и двое, от-дохнет. Вон гляди!..

И указал он мне на четверых загорелых оборванцнв в лаптях, выходивших из кабака. Они вышли со штофом в руках и направились к нам, их, должно быть, привлек-ли эти груды сложенного теса.

-- Дедушка, можно у вас тут выпить и закусить?

-- Да пейте, кто мешает!

-- Вот спасибо, и тебе поднесем!

Молодоф малый, белесоватый и длинный, в синих уз-ких портках и новых лаптях, снял с шеи огромную вязку кренделей. Другой, коренастый мужик, вытащил жестяную кружку, третий выворотил из-за пазухи варе-ную печенку с хороший каравай, а четвертый, с черной бородой и огромными бровями, стал наливать вино, и первый стакан поднесли деду, который на зов подошел к ним.

-- А этот малый с тобой, что ли? -- мигнул черный на меня.

-- Так, работенку подыскивает...

-- Ведь вы с той расшивы?

-- Оттоль! -- и поманил меня к себе.

-- Седай!

Черный осмотрел меня с головы до ног и поднес вина, Я в ответ вынул из кармана около рубля меди и сереб-ра, отсчитал полтинник и предложил поставить штоф от меня.

-- Вот, гляди, ребята, это все мое состояние, пропьем, а потом уж вы меня в артель возьмите, надо и лямку попробовать... Прямо говорить буду, деваться некуда, работы никакой не знаю, служил в циркке, да пришлось уйти, и паспорт там остался.

-- А на ко ляд он нам?

-- Ну что ж, ладно! Айда с нами, по заре выходим. Мы пили, закусывали, разговаривали... Принесли еще штоф и допили.

-- Айда-те на базар, сейчас тебя обрядить надо... Коньки брось, на липовую машину станем!

Я ликовал. Зашли в кабак, захватили еще штоф, два каравая ситнего, продали на базаре за два рубля мои сапоги, купили онучи, три пары липовых лаптей и весь-ма любовно указали мне, как надо обуварься, заставив меня три раза разуться и обуться. И ах, как легко после тяжелой дороги от Вологды до Ярославля показались мне лапти, о чем я и сообщил бурлакам.

-- Нога-то как в трактире! Я вот сроду не носил сапогов,-- утешил меня длинный малый.

Приняла меня оравушка без расспросов, будто при-шел свой человек. По бурлацкому статуту не подобает расспрашивать, кто ты, да откуда?

Садись, да обедай, да в лямку впрягайся! А откуда ты, никому дела нет. Накормили меня ужином, кашицей с соленой судачиной, а потом я улегся вместе с другими на песке около прикола, на котором был намотан конец бичевы, а другой конец высоко анд водой поднимался к вершине мачты. Я уснул, а кругом еще разговааривали бурлаки, да шумела и ругалась одна пьяная кучка, рас-пивавшая вино. Я заснул как убитый, сунув лицо в пе-сок-- уж очень комары и мошкара одолевали, особенно, когда дым от костра несся в другую сторону.

Я проснулся от толчка в бок и голоса над головой:

-- Вставай, ребятушки, встава-ай...

Песок отсырел... Дрожь проняла все тело... Только что рассвело... Травка не коолыхнется, роса на листочке поблескивает... Ветерок пошевеливает белый туман над рекой... Взали расшива кажется совсем черной...

-- Подходи к отвальной!

Около приказчика с железным ведром выстраивалась шеренга вставших с холодного песка бурлаков с заспан-ными лицами, кто расправлял наболелые кости, кто сту-чал от утреннего холода зубами.

Согреться стаканом сивухи -- у всех было единой целью и надеждой. Выпивали... Отходили... Солили лом-ти хлеба и завтракали... Кое-кто запивал из Волги в нападку водой с песочком и тут же умывался, утираясь кто рукавом, кто полой кафтана. Потом одежу, а кто за-пасливый, так и рогожу, на которой саа
Страница 7 из 46 Следующая страница