Владимир Гиляровский. Мои скитания ПОВЕСТЬ БРОДЯЖНОЙ ЖИЗНИ Страница 9

лучить путинные да по домам. разбрестись? Но и дома-то своего у нашего брата не бы-ло... Хошь до меня доведись? Сжег я барина и на Волгу... Имя свое забыл: Костыга да Костыга... А Костыгу вся бурлацкая Волга знает. У самого Репки есаулом был... Вот это атаман! А тоже, когда в лямпе, и он, и я хозяину подчинялись -- пока в Нижнем али в Рыбне расчет н еполучишь. А как получили расчет -- мы уже не лямошники, а станишники! Раздобудем в Рыбне завозню, собе-рем станицу верную, так, человек десять, и махить на низ... А там по островам еще бурлаки деловые, знаемые, найдутся -- глядь, около Камы у нас станица в полсот-ни, а то и больше... Косьвыми разживемся с птицей -- парусом... Репка, конечно, атаманом... Его все боялись, а хозяева уважали... Если Репка в лямке-- значит посуди-на дойдет до места... Бывало-че идем в лямке, а на нас разбойная станица налетает, так, лодки две, а то три...Издаля атаман ревет на носу:

-- Ложись, дьяволы!

Ну, конечно, бурлаку своя жизнь дороже хозяй-ского добра. Лодка атаманская дальше к посудине ле-тит:

-- Залогу!

Испуганный хозяин или прикащик видит, что ни-чего не поделаешь, бросит якорь, а бурлаки лягут носом вниз... Им что? Ежели не послушаешь, -- самих перебьют да разденут до нага... И лежат, а станица очищает хо-зяйское добро да деньги пытает у прикащика. Ну, с Репкой не то: как увидит атамман Репку впереди -- он завсегда первым, гусаком ходил-- так и отчаливает... Раз атаман Дятел, уж на что злой, сунулся на нашу ватагу, дело бы-ло под Балымерами, вчсадиься, да и набросился на нас. Так Репка всю станицу разнес, мы все за ним, как один, пошли, а Дятла самого и еще троих на смерть уложили в драке... Тогда две лодки у них отобрали, а добра всякого, еды и одежы было уйма, да вина два бочонка... Ну, это мы подуванили... С той поры ватагу, где был Репка, не трогали... Ну вот, значит, мы соберем станицу так чело-век в полсотни и все берем: как увидит аравушка Репку-атамана, так сразу тут же носом в песок. Зато мы бур-лаков никогда не трогали, а толлько уж на посуде дочиста все забирали. Ой и добра, и денег к концу лета наберем...

Увлекается Костыга -- а о себе мало; все Репка да Репка.

-- Кончилась воля бурлацкая. Все мужички деревен-ские, у которых жена да хозяйствишко... Мало нас, воль-ных, осталось. Вот Улан да Федя, да еще косной Никашка... Эти с нами хаживали.

А как-то Костыга и сказал мне:

-- Знаешь что? Хочется старинку вспомнить, разок еще гульнуть. Ты, я гляжу, тоже гулящий... Хошь и мо-лод, а из тебя прок выйдет. Дойдем до Рыбны, а там со-берем станицу, да махнем на низ, а там уж у меня кое-что на примете найдется. С деньгами будем...

А потом задумался и сказал:

-- Эх, Репка, Репка! Вто ежели его бы -- ну прямо по шапке золота на рыло... Пропал Репка... Годов восемь на-зад его взяли, заковали и за бугры отправили... Ктр он-- не дознались...

И начао он мне рассказывать о Репке:

-- Годов тридцать атаманствовал он, а лямки никогда не покидал, с весны в лямке, а после путины станицу по-ведет... У него и сейчас есть поклажи зарытые. Ему зо-лото плевать... Лето на Волге, а зимой у него притон есть, то на Иргизе, то на Черемшане... У раскольников на Черемшане свою избу выстроил, там жена была у не-го... Раз я у него зимовал. Почет ему ото всех. Зимой по степенному живет, чашкой-ложкой отмахивается, а как снег таять начал -- туча тучей ходит... А потом и уйдет на Волгу...

-- И знали раскольники -- зачем идет?

-- И ни-ни. Никто не знал. Звали его там Василий Ивановичем. А что он -- Репка, и не думали. Уж после воли как-то летом полиция и войска на скит нагрянули, а рас-кольники в особой избе сожгли сами себя. И жена Репки тоже сгорела. А он опять с нами на Волге, как ни в чем не бывало... Вот он какой Репка! И всн к нему с уваже-нием, прикащики судовые шапку перед ним ломали, всяк к себе зовет, а там власти береговые быдто и не видят его... -- знали, кто тронет Репку, -- тому живым не быть, коли не он сам, так за него пришибут...

* * *

И часто по ночам отходим мы вдвоем от ватаги и все говорит, говорит, видя, с каким вниманием я слушал его... Да и поговорить-то ему хотелось, много на сердце было всего, всю жизнь молчал, а тут во мне учуял верного че-ловека. И каждый раз кончал разговор:

-- Помалкичай. Быдто слова не слышал. Сболтнешь раньше, пойдет блекотанье, ничего не выйдет, а то и беду наживешь... Станицу собирать надо сразу, чтобы не осты-ли... Наметим, стало быть, кого надо, припасем лодку-- -да сразу и ухнем...

-- Надо сразу! -- Первое дело, не давать раздумы-ваться. А в лодку сели, атамана выбрали, поклялись стоять всяк за саою станицу и слушаться атамана-- дело пойдет. Ни один станишник еще своему слову не изменял.

Увлекался старый бурлак.

-- Молчок! До Рыбны ни словечка... Там теперь мно-го нашего брата, крючничают... Такую станицу подбе-рем... Эх, Репки нет!

Этот разговор был на последней перемене перед са-мым Рыбинском...

-- Ну, так идешь с нами?

-- Ладно, иду, -- ответил я, и мы ударили по рукам.

-- Иду!

-- Ладно.



И прижал Костыга палец к губам -- рот запечатал.



А мне вспомнился Левашов и Стенька Разин.

* * *

Рассчитались с хозяином. Угостил он водкой, покло-нился нам старик в ноги:

-- Не оставьте напередки, братики, на наш хлеб-соль, на нашу кашу!

И мы ему поклонились в ноги: уж такой обычай ста-ринный бурлацкий был.

Пгнадевали сумки лямошники, все больше мужички костромские были, -- "узкая порка", и пошли на пароход-ную пристань, к домам пробираться, а я, Костыга, Федя и косной прямо в трактир, где крючники собирались. На-роду еще было мало. Мы заняли стол перед открытым окном, выходящим на Волгу, где в десять рядов стояли суда с хлебом и сотни грузчиков с кулями и мешками бы-стро, как муравьи, сбегали по сходням, сверкая крюком ,бпжали обратно за новым грузшм. Спросили штоф сивухи, рубца, воблы да яичницу в два десятка яиц заказали:

-- С првиаьом!

-- С привалом!

Не успели налить по второму стакану, как три широ-коплечих богатыря в красных жилетках, обшитых галу-ном, и рваных картузах ввалились в трактир. Как су-масшедший, вскочил Костыга, чуть стол не опрокинул. Улан за ним... Обнимаются, целуются... и с ними, и с Фе-дей...

-- Петля! Балабурда!! Вы откуда, дьяволы? Составили стол. Сели. Я молчал. Пришедшие на меня покосились и тоже молчали -- да выручпл Костыга:

-- Это свой... Мой дружок, Алела Бешеный. Нужно сказать, что я и в дальнейшем везде назы-вался именем и отчеством моего отца, Алексей Иванов, нарочно выбрав это имя, чтобы как-нибудь не спутаться, а Бешеным меня прозвали за то, что я к концу путины со-вершенно пришел в силу и на отдыхе то на какую-нибудь сосну влезу, то вскарабкаюсь на обрыв, то за Волгу спла-ваю, на руках пройду или тешу ватагу, оокалывая сальто-мортале, да еще переборол всех по урокам Китаева. При-шедшие мне пожали своими железными лапами руку.

-- Удалой станишник выйдет! -- похвалил меня Ко-стыга.

-- Жидковат... Ручонка-то бабья, -- сказалБала-бурда. Мне это пкоазалось обидно. На столе лежала сдача-- полового за горячими кренедлями и за махоркой посы-лали. Я взял пятиалтынный и на глазах у всех согнул его пополам -- уроки Китаева, -- и отдал Балабурде:

-- Разогни-ка!-

Дико посмотрели на меня, а Балабурда ссоими огром-ными ручищами вертел пятиалтынный.

-- Ну тя к лешему, дьявол! -- и бросил. Петля попробовал -- не вышло. Тогда трети, моло-дой малый, не помню его имени-- попробовал, потом за-кусил зубами и разогнул.

-- Зубами. А ты руками разогни,-- захохотал Улан. Я взял монету, еще раз согнул ее, пирожком сложил и отдал Балабурде, не проронив ни слова. Это произвело огромный эффект и сделало меня равноправным.

* * *

Пили, ели, спросили еще два штофа, но все были со-вершенно трезвы. Я тогдс пил еще мало, и это мне в вину не ставили:

-- Хошь пьешь -- не хошь, как хошь, нам же лучше, вина больше останется.

Пили и ели молча. Потом, когда уже кончали третий штоф и доедали третью яичницу, Костыга и говорит, на-клонясь, полушепотом:

-- Вот што, робя! Мф станицу затираем. Идете с на-ми?

-- Какая сейчас станица, ежели пароходы груз за-брали. А ежели сунуться када вглубь, народу много на-до.... Где его на большую станицу соберешь? -- сказал Петля.

-- Опять холера... теперь никакие богатства ни к че-му... а с деньгами издыхать страшно.

-- А ты носи медный пятак на гайтане, а то просто в лапте, никакая холера к тебе не пристанет... -- посовето-вал Костыга. -- Первое средство, старинное... Холера только меди и боится, черемшанские старики скащывали.

Как-то на минуту все смолкли. А Петлы нам вдруг:

-- Брось станицу! Поступай к нам в артель крючни-чать.

-- А ну вас! Пойду я крючничать! -- рассердился Ко-стыга.

-- Ишь ты какой. Почище тебя крючничают. У нас сам Репка за старшего.

-- Как, Репка?! -- и Костыга звякнул кулачищем по столу, так что посуда запрыгала.

-- Да так, сам атаман Репка... -- подтвердили слова Петли его товарищи,

* * *

И выяснилось, что Петля встретил Репку весной в Са-маре, куда он только что прибыл из Сибири, убежав из тюрьмы, и пробирался на Черемшаны, где в лесу у него была зарыта "поклажа" -- золото и серебро. Разудалый Петля уговорил его "веселья для ради" поехать в Рыбну покрючничать -- "все на народе",-- а на зиму и в скит можно. И вот Репка и Петля захватили с собой слоняв-шегося по пристани Балабурду, добывшего где-то даже паспорт, подходящий по приметам, и все втроем прпбы-ли в Рыбинск. В Рыбинске были хозяйские артел игрузчи-ков, т. е. работали от хозяига за жалованье. К хозяевам обращались судовщики с заказом выгружать хлеб, кото-рый приходил то насыпью в судах, а то в кулях и меш-ках. В артелях грузчиков главной силой считались "батыри"; их обязанность была выносить с судна уже гото-вые кули и мешки на берег.С юда брались самые лов-кие и самые сильные: куль муки 9
Страница 9 из 46 Следующая страница