Николай Васильевич Гоголь. Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая Страница 12

обрался еще и до половины дороги и долго еще угощал голову всеим отборными словами, какие могли только вспасть на лениво и несвязно поворачивавшийся язык его.



III. НЕОЖИДАННЫЙ СОПЕРНИК. ЗАГОВОР



-- Нет, хлопцы, нет, не хочу! Что за разгулье такое! Как вам не надоест повесничать? И без того уже прослыли мы бог знает какими буянами. Ложитесь лучше спать! -- Так говорил Левко разгульным товарищам своим, подговаривавшим его на новые проказы. -- Прощайте, братцы! покойная вам ночь! -- и быстрыми шагами шел от них по улице.

"Спит ли моя ясноокая Ганна?" -- думал он, подходя к знакомой нам хате с вишневыми деревьями. Среди тишины послышался тихий говор. Левко остановился. Между деревьями забелела рубашка... "Что это значит?" -- подумал он и, подкравшись поближе, спрятался за дерево. При свете месяца блистало лицо стоявшей перед ним девушки... Это Ганна! Но кто же этот высокий человек, стоявший к нему спиною? Напрасно обсматривал он: тень покрывала его с ног до головы. Спереди только он был освещен немного; но малейший шаг вперед Левка уже подвергал его неприятности быть открытым. Тихо прислонившись к дереву, решился он остаться на месте. Девушка ясно выговорила его имя.

-- Левко? Левко еще молокосьс! -- говорил хрипло и вполголоса высокий человек. -- Если я встречу его когда-нибудь у тебя, я его выдеру за чуб...

-- Хотелось бы мне знать, какая это шельма похваляется выдрать меня за чуб! -- тихо проговорил Левко и протянул шею, стараясь не проронить ни одного слова. Но незнакомец продолжал так тихо, что нельзя было ничего расслушать.

-- Как тебе не стыдно! -- сказала Ганна по окончании его речи. -- Ты лжешь; ты обманываешь меня; ты меня не любишь; я никогда не поверю, чтобы ты меня любил!

-- Знаю, -- продолжал высокий человек, -- Левко много нгаоворил тебе пустяков и вскружил твою голову (тут показалось парубку, что голос незнакомца не совсем незнаком и как будто он когда-то его слышал). Но я дам себя знать Левку! -- продолжал все так же незнакомец. -- Он думает, что я не вижу всех его шашней. Попробует он, собачий сын, каковы у меня кулаки.

При сем слове Левко не мог уже более удержать своего гнева. Подошедши на три шага к нему, замахнулся он со всей силы, чтобы дать треуха, от которого незнакомец, несмотря на свою видимую крепость, не устоял бы, может быть, на месте; но в это время свет пал на лицо его, и Левко остолбенел, увидевши, что перед ним стоял отец его. Невольное покачивание головою и легкий сквозь зубы свист одни только выразили его изумление. В стороне послышался шорох; Ганна поспешно влетела в хату, захлопнув за собою дверь.

-- Прощай, Ганна! -- закричал в это время один из парубков, подкравшись и обнявши голову; и с ужасом отскочил назад, встретивши жесткие усы.

-- Прощай, красавица! -- вскричал другой; но на сей раз полетел стремглав от тяжелого толчка головы.

-- Прощай, прощай, Ганна! -- закричало несколько парубков, повиснув ему на шею.

-- Провалитесь, проклятые сорванцы! -- кричал голова, отбиваясь и притопывая на них ногами. -- Что я вам за Ганна! Убирайтесь вслед за отцами на виселицв, чертовы дети! Поприставали, как мухи к меду! Дам я вам Ганны!..

-- Голова! Голова! это голова! -- закричали хлопцы и разбежались во все стороны.

-- Ай да батько! -- говорил Левко, очнувшись от своего изумления и глядя вслед уходившему с ругательствами голове. -- Вот какие за тобою водятся проказы! славно! А я дивлюсь да передумываю, что б это значило, что он все притворяется глухим, когда станешь говорить о деле. Постой же, старый хрен, ты у меня будешь знать, как шататься под окнами молодых девушек, будешь знать, как отбивать чужих невест! Гей, хлопцы! сюда! сюда! -- кричал он, махая рукою к парубкам, которые снова собирались в кучу. -- Ступайте сюда! Я увещевал вас идти спать, но теперь раздумал и готов хоть целую ночь сам гулять с вами.

-- Вот это дело! -- сказал плечистый и дородный парубок, считавшийся первым гулякой и повесой на селе. -- Мне все кажется тошно, когда не удается погулять порядком и настроить штук. Все как будто недостает чего-то. Как будто потерял шапку или люльку; словом, не козак, да и только.

-- Согласны ли вы побесить хорошенько сегодня голову?

-- Голову?

-- Да, голову. Что он, в самом деле, задумал! Он управлянтся у нас, как будто гетьман какой. Мало того что помыкает, как своими холопьями, еще и подъезжает к дивчатам нашим. Ведь, я думаю, на всем селе нет смазливой девки, за которою бы не волочился голова.

-- Это так, это так, -- закричали в один голос все хлопцы.

-- Что ж мы, ребята, за холопья? Разве мы не такого роду, как и он? Мы, слава богу, вольные козаки! Покажем ему, хлопцы, что мы вольные козаки!

-- Покажем! -- закричали парубки. -- Да если голову, то и писаря не минуть!

-- Не минем и писаря! А у меня, как нарочно, сожилась в уме славная песня про голову. Пойдемте, я вас ее выучу, -- продолжал Левко, ударив рукою по струнам бандуры. -- Да слушайте: попереодевайтесь, кто во что ни попало!

-- Гуляй, козацкая голова! -- говорил дюжий повесв, ударив ногою в ногу и хлопнув руками. -- Что за роскошь! Что за воля! Как начнешь беситься -- чудится, будто поминаешь давние годы. Любо, вольно на сердце; а душа как будто в раю. Гей, хлопцы! Гей, гуляй!..

И толпа шумно понеслась по улицам. И благочестивые старушки, пробужденные криков, подымали окошки и крестились сонными руками, говоря: "Ну, теперь гуляют парубки!"



IV. ПАРУБКИ ГУЛЮЯТ



Одна только хата светилась еще в конце улицы. Это жилище головы. Голова уже давно окончил свой ужин и, без сомнения, давно бы уже заснул; но у него был в это время гость, винокур, присланный строить винокурню помещиком, имевшим небольшой участок земли между вольными козаками. Под самым покутом, на почетном месте, сидел гость -- низенький, толстенький человечек с маленькими, вечно смеющимися глазками, в которых, кажется, написано было то удовольствие, с каким курил он свою коротенькую люльку, поминутно сплевывая и придавливая пальцем вылезавший из нее превращенный в золу табак. Облака дыма быстро разрастались над ним, одевая его в сизый туман. Казалось, будто широкая труба с какгй-нибудь винокурни, наскуча сидеть на своей крыше, задумала прогуляться и чинно уселась за столом в хате головы. Под носом торчали у него коротенькие и густые усы; но они так неясно медькали сквозь табачную атмосферу, что казались мышью, которую винокур пойиал и держал во рту своем, подрывая монополию амбарного кота. Голова, как хозяин, сидел в одной только рубашке и полотняных шароварах. Орлиный глаз его, как вечереющее солнце, начинал мало-помалу жмуриться и меркнуть. На конце стола курил люльку один из сельских десятских, составлявших команду головы, сидевший из почтения к хозяину в свитке.

-- Скоро же вы думаете, -- сказал голова, оборотившись к винокуру и кладя крест на зевнувший рот свой, -- поставить вашу винокурню?

-- Когда бог помоюет, то сею осенью, может, и закурим. На покров, бьюсь об заклад, что пан голова будет писать ногами немецкие крендели по дороге.

По произнесении сих слов глазки винокура пропали; вместо их протянулись лучи до самых ушей; все туловище стало колебаться от смеха, и веселые губы оставили на мгновение дымившуюся люльку.

-- Дай бог, -- сказал голова, выразив на лице своем что-то подобное улыбке. -- Теаерь еще, слава богу, винниц развелось немного. А вот в старое время, когдап ровожал я царицу по Переяславской дороге, еще покойный Безбородькг...

-- Ну, сват, вспомнил время! Тогда от Кременчуга до самых Домен не насчитывали и двух винниц. А теперь... Слышал ли ты, что пгвыдумали проклятые немцы? Скоро, говорят, будут курить не дровами, как все честные христиане, а каким-то чертовским паром. -- Говоря эти слова, винокур в размышлении глядел на стол и на расставленные на нем руки свои. -- Как это паром -- ей-богу, не знаю!

-- Что за дурни, прости господи, эти немцы! -- сказал голова. -- Я бы батогом их, собачьих детей! Слышанное ли дело, чтобы паром можно было кипятить что! Поэтому ложку борщу нельзя поднести ко рту, не изжаривши губ, вместо молодого поросенка...

-- И ты, сват, -- отозвалась сидевшая на лежанке, поджавши под себя ноги, свояченица, -- будешь все это время жить у нас без жены?

-- А для чего она мне? Другое дело, если бы что доброе было.

-- Будто не хороша? -- спросил голова, устремив на него глаз свой.

-- Куды тебе хороша! Стара як бис. Харя вся в морщинах, будто выпорожненный кошелек. -- И низенькое строение винокура расшаталось снова от громкого смеха.

В это время что-то стало шарить за дверью; двепь растворилась, и мужик, не снимая шапки, ступил за порог и стал, как будто в раздумье посреди хаты, разинувши рот и оглядывая потолок. Это был знакомец наш, Каленик.

-- Вот я и домой пришел! -- говорил он, садясь на лавку у дверей и не обращая никакого внимания на присутствующих. -- Вишь, как растянул вражий сын, сатана, дорогу! Идешь, идешь, и конца нет! Ноги как будто переломал кто-нибудь. Достань-ка там, баба, тулуп, подостлать мне. На печь к тебе не приду, ей-богу, не приду: ноги болят! Достань его, там он лежит, близ покута; гляди только, не опрокинь горшка с тертым табаком. Или нет, не тронь, не тронь! Ты, может быть, пьяна сегодня... Пусть, уже я сам достану.

Каленик приподнялся немного, но неодолимая сила приковала его к скамейке.

-- За это люблю, -- сказал голова, -- пришел в чужую хату и распоряжается, как дома! Выпроводить его подобру-поздорову!..

-- Оставь, сват, отдохнуть! -- сказал винокур, удерживая его за руку. -- Это полезный человек; побольше такого народу -- и винница наша славно бы пошла...

Однако ж не добродушие вынудило эти слова. Винокур верил всем приметам, и тотчас прогнать человека,, уже севшего на лавку, значило у него накликать беду.

-- Что-то как старость ппидет!.. -- ворчал Калееник, ложась на лавку. -- Добро бы, еще сказать, пьян; так нет же, не
Страница 12 из 17 Следующая страница