Николай Васильевич Гоголь. Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая Страница 14

ал он наконец, нагнувшись и вынимая его из глубины обширного кармана, которым снабжены были его пестрядевые шаровары. При этом слове сердца наших гегоев, казалось, слились в одно, и это огромное сердце забилось так сильно, что неровный стук его не был заглушен даже брякнувшим замком. Двери отворились, и... Голова стал бледен как полотно; винокур почувствовал холод, и волосы его, казалось, хотели улететь на небо; ужас изобразился в лице писаря; десятские приросли к земле и не в состоянии были сомкнуть дружно разинутых ртов своих: перед ними стояла свояченица.

Изумленная не менее их, она, однако ж, немного очнулась и сделала движение, чтобы подойти к ним.

-- Стой! -- закричал диким голосом голова и захлопнул за нею дверь. -- Господа! это сатана! -- продолжал он. -- Огня! живее огня! Не пожалею казенной хаты! Зажигай ее, зажигай, чтобы и костей чертовых не осталось на земле.

Свояыеница в ужасе кричала, слыша за дверью грозное определение.

-- Что вы, братцы! -- говорил винокур. -- Слава богу, волосы у вас чуть не в снегу, а до сих пор ума не нажили: от простого огня ведьма не загорится! Только огонь из люльки может зажечь оборотня. Постойте, я сейча все улажу!

Скказавши это, высыпал он горячую золу из трубки в пук соломы и начал раздувать ее. Отчаяние придало в это время духу бедной свояченице, громко стала она умолять и разуверять их.

-- Постойте, братцы! Зачем напрасно греха набираться; может быть, это и не сатана, -- сказал писарь. -- Если оно, то есть то самое, которое сидит там, согласится положить на себя крестное знамение, то это верный знак, что не черт.

Предложение одобрено.

-- Чур меня, сатана! -- продолжал писарь, приложась губами к скважине в дверях. -- Если не пошевелишься с места, мы отворим дверь.

Дверь отворили.

-- Перекрестись! -- сказал голова, оглядываясь назад, как будто выбирая безопасное место в случае ретирады.

Свояченица перекрестилась.

-- Кой черт! Точно, это свояченица!

-- Какая нечистая сила затащила тебя, кума, в эту конуру?

И свояченица, всхлипывая, рассказала, как схватили ее хлопцы в охапку на улице и, несмотря на сопротивление, опустили в широкое окно хаты и заколотили ставнем. Писарь взглянул: петли у широкого ставня оторваны, и он приколочен только сверху деревянным брусом.

-- Добро ты, одноглазый сатана! -- вскричала она, приступив к голове, который попятился назад и все еще продолжал ее мерять своим глазом. -- Я знаю твой умысел: ты хотел, ты рад был случаю спечь меня, чтобы свободнее было волочиться за дивчатами, чтобы некому было видеть, как дурачится седой дед. Ты думаешь, я не знаю, о чем говорил ты сегш вечера с Ганною? О! я знаю все. Меня трудно провесть и не твоей бестлоковой башке. Я долго терплю, но после не прогневайся...

Сказавши это, она показала кулак и быстро ушла, оставив в остолбенении голову. "Нет, тут не на шутку сатана вмешался", -- думал он, сильно почесывая свою макушку.

-- Поймали! -- вскрикнули вошедшие в это время десятские.

-- Кого поймали? -- спросил голова.

-- Дьявола в вывороченном тулупе.

-- Подавайте его! -- закричал голова, схватив за руки приведенного пленника. -- Вы с ума сошли: да это пьяный Каленмк!

-- Что за пропасть! в руках наших был, пан голова! -- отвечали десятские. -- В переулке окружили проклятые хлопцы, стали танцевать, дергать, высовывать языки, выоывать из рук... черт с вами!.. И как мы попали на эту ворону вместо его, бог один знает!

-- Властью моей и всех мирян дается повеление, -- сказал голова, -- изловить сей же миг сего разбойника: а оным образом и всех, кого найдете на улице, и привесть на расправу но мне!.

-- Помилуй, пан голова! -- закричали некоторые, кланяясь в ноги. -- Увидел бы ты, какие хари: убей бог нас, и родились и крестились -- не видали таких мерзких рож. Долго ли до греха, пан голова, перепугают доброго человека так, что после ни одна баба не возьмется вылить переполоху.

-- Дам я вам переполоху! Что вы? не хотите слушаться? Вы, верно, держите их руку! Вы бунтовщики? Что это?.. Да, что это?.. Вы заводите разбои!.. Вы... Я донесу комиссару! Сей же час! слышите, сей же час. Бегите, летите птицею! Чтоб я вас... Чтоб вы мне...

Все разбежались.



V. УТОПЛЕННИЦА



Не беспокоясь ни о чем, не заботясь о разосланных погонях, виновник всей этой кутерьмы медленно подходил к старому дому и пруду. Не нужно, думаю, сказыватьь, что это был Левко. Черный тулуп его был расстегнут. Шапку держал он в руке. Пот ваил с него градом. Величественно и мрачно чернел кленовый лес, стоявший лицом к месяцу. Неподвижный пруд подул свежестью на усталого пешехода и заставил его отдохнуть на берегу. Все было тихо; в глубокой чаще леса слышались только раскаты соловья. Непреодолимый сон быстро стал смыкать ему зеницы; усталые члены готовы бьши забыться и онеметь; голова клонилась... "Нет, эдак я засну еще здесь!" -- говорил он, подымаясь на ноги и протирая глаза. Оглянулся: ночь казалась перед ним еще блистательнее. Какое-то странное, упоительное сияние примешалось к блеску месяца. Никогда еще не случалось ему видеть подобного. Серебряный туман пал на окрестноать. Запах от цветущих яблонь и ночных цветов лился по всей земле. С изумлениме глядел он в неподвижные воды пруда: старинный господский дом, опрокинувшись вниз, виден был в нем чист и в каком-то ясном величии. Вместо мрачных ставней глядели впселые стеклянные окна и двери. Сквозь чистые стекла мелькала позолота. И вот почудилось, будто окно отворилось. Притаивши дух, не дрогнув и не спуская глаз с пруда, он, казалось, переселился в глубину его и видит: наперед белый локоть выставился в окно, потом выглянула приветливая головка с блестящими очами, тихо светившими сквозь темно-русые волны волос, и оперлась на локоть. И видит: она качает слегка головою, она машет, она усмехается... Сердц еего разом забилось... Вода задрожала, и окно закрылось снова. Тихо отошел он от пруда и взглянул на дом: мрачные ставни были открыты; стекла сияли при месяце. "Вот как мало нужно полагаться на людские толки, -- подумал он про себя. -- Дом новехонький; краски живы, как будто сегодня он выкрашен. Тут живет кто-нибудь", -- и молча подошел он ближе, но все было в нем тихо. Сильно и звучно перекликлись блистательные песни соловьев, и когда они, казалось, умирали в томлении и неге, слышался шелест и трещание кузнечиков или гудение болотной птицы, ударявшей скользким носом своим в широкое водное зеркало. Какую-то сладкую тишину и раздолье ощутил Левко в своем сердце. Настроив бандуру, заиграл он и запел:



Ой та, мiсяцю, мiй мiсяченьку!

I ти, зоре ясна!

Ой, свiтiть там по подвi'рi,

Де дiвчина красна.



Окно тихо отворилось, и та же самая головка, которой отражение видел он в пруде, выглянула, внимательно прислушиваясь к песне. Длинные ресницы ее были полуопущены на глаза. Вся она была бледна, как полотно, как блеск месяца; но как чудна, как прекрасна! Она засмеялась... Левко вздрогнул.

-- Спой мне, молодой козак, какую-нибудь песню! -- тихо молвила она, наклонив свою голову набок и опустив совсем густые ресницы.

-- Какую же тебе песню спеть, моя ясная панночка?

Слезы тихо покатились по бледному лицу ее.

-- Парубок, -- говорила она, и что-то неизъяснимо трогательное слышалось в ее речи. -- Парубок, найди мне мою мачеху! Я ничего не пожалею для тебя. Я награжу тебя. Я тебя богато и роскошно награжу! У меня есть зарукавья, шитые шелком, кораллы, ожерелья. Я подарю тебе пояс, унизанный жемчугом. У меня золото есть... Парубок, найди мне мою мачеху! Она страшная ведьма: мне не было от нее покою на белом свете. Она мучила меня, заставляла работать, как протую мужичку. Посмотри на лицо: она вывела румянец своими нечистыми чарами с щек моих. Погляди на белую шею мою: они не смываются! они не смываются! они ни за что не смоются, эти синие пятна от железных когтей ее. Погляди на белые ноги мои: они много ходили; не по коврам только, по песку горячему, по земле сырой, по колючему терновнику они ходили; а на очи мои, посмотри на очи: они не глядят от слез... Найди ее, парубок, найди мне мою мачеху!..

Голос ее, который вдруг было возвысился, остановился. Ручьи слез покатились по бледному лицу. Какое-то тяжелое, полное жалости и грусти чувство сперлось в груди парубка.

-- Я готов на все для тебя, моя панночка! -- сказал он в сердечном волнении, -- но как мне, где ее найти?

-- Посмотри, посмотри! -- быстро говорила она, -- она здесь! она на берегу играет в хороводе меэду моими девушками и греется на месяце. Но она лукава и хитра. Она приняла на себя вид утоеленницы; но я знаю, но я слышу, что она здесь. Мне тяжело, мне душно от ней. Я не могу чрез нее плавать легко и вольно, как рыба. Я тону и падаю на дно, как ключ. Отыщи ее, парубок!

Левко посмотрел на берег: в тонком серебряном тумане мелькали легкие, как будто тени, девушки в белых, как луг, убранный ландышами, рубашках; золотые ожерелья, монисты, дукаты блистали на их шеях; но они были бледны; тело их было как будто сваяно из прозрачных облак и будто светилось насквозь при серебряном месяце. Хоровод, играя, придвинулся к нему ближе. Послышались голоса.

-- Давайте в во'рона, давайте играть в ворона! -- зашумели все, будто приречный тростник, тронутый в тихий час сумерек воздушными устами ветра.

-- Кому же быть вороном?

Кинули жребий -- и одна девушка вышла из толпы. Левко принялся разглядывать ее. Лицо, платье -- все на ней такое жп, как и на других. Заметно только было, что она неохотно играла эту роль. Толпа вытянулась вереницею и быстро перебегала от нападений хищного врага.

-- Нет, я не хочу быть вороном! -- сказала девушка, изнемогая от усталости. -- Мне жалко отнимать цыпленков у бедной матери!

"Ты не ведьма!" -- подумал Левко.

-- Кто же будет вороном?

Девушки снова собралиссь кинуть жребий.

-- Я буду вороном! -- вызвалась одна из средины.

Левко стал пристально
Страница 14 из 17 Следующая страница