Николай Васильевич Гоголь. Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая Страница 5

ть. Угнездился в том самом сарае, который, ты видел, развалился под горою и мимо которого ни один добрый человек не пройдет теперь, не оградив наперед себя крестом святым, и стал черт такой гуляка, какого не сыщешь между парубками. С утра до вечера то и дело, что сидит в шинке!..

Тут опять строгий Черевик прервал нашего рассказчика:

-- Бог знает, что говоришь ты, кум! Как можно, чтобы черта впустил кто-нибудь в шинок? Ведь у него же есть, слава богу, и когти на лапах, и рожки на голове.

-- Вот то-то и штука, что на нем была шапка и рукавицы. Кто его распознает? Гулял, гулял -- наконец пришлось до того, что попил все, что имел с собою. Шинкарь долго верил, потом и перестал. Пришлось черту заложить красную свитку свою, чуть ли не в треть цены, жиду, шинковавшему тогда на Сорочинской ярмарке; заложил и говорит ему: "Смотри, жид, я приду к тебе за свиткой ровно через год: береги ее!" -- и пропал, как будто в воду. Жид рассмотрел хорошенько свитку: сукно такое, что и в Миргороде не достанешь! а красный цвет горит, как огонь, так что не нагляделся бы! Вот жиду показалось скучно дожидаться срока. Почесал себе пейсики, да и содрал с какого-то приезжего пана мало не пять червонцев. О сроке жид и позабыл было совсем. Как вот раз, под вечерок, приходит какой-то человек: "Ну, жид, отдавай свитку мою!" Жид сначала было и не познал, а после, как разглядел, так и прикинулся, будто в глаза не видал. "Какую свитку? у меня нет никакой свитки! я знать не знаю твоей свитки!" Тот, глядь, и ушел; только к вечеру, когда жид, заперши свою конуру и пересчитавши по сундукам деньги. накинул на себя простыню и начал по-жидовски молиться богу, -- слышит шорох... глядь -- во всех окнах повыставлялись свиные рыла...

Тут в самом деле посоышался какой-то неясный звук, весьма похожий на хрюканье свиньи; все побледнели... Пот выступил на лице рассказчика.

-- Что? -- произнес в испуге Черевик.

-- Ничего!.. -- отвечал кум, трясясь всем телом.

-- Ась! -- отозвался один из гостей.

-- Ты сказал?..

-- Нет!

-- Кто ж это хрюнул?

-- Бог знает, чего мы переполошились! Никого нет!

Все боязливо стали осматриваться вокруг и начали шарить по углам. Хивря была ни жива ни мертва.

-- Эх вы, бабы! бабы! -- произнесла она громко. -- Вам ли козаковать и быть мужьями! Вам бы веретено в руки, да посадить за гребень! Один кто-нибудь, может, прости господи... Под кем-нибудь скамейка заскрыпела, а все и метнулись как полоумные.

Это привело в стыд наших храбрецов и заставило их ободриться; кум хлебнул из кружки и начал рассказывать далее:

-- Жид обмер; однако ж свиньи, на ногах, длинных, как ходули, повлезали в окна и мигом оживили жида плетеными тройчатками, заставя его плясать повыше вот этого сволока. Жид -- в ноги, признался во всем... Только свитки нельзя уже было воротить скоро. Пана обокрал на дороге какой-то цыган и продал свитку перекупке; та привезла ее снова на Сорочинскую ярмарку, но с тех пор уже никто ничего не стал покупать у ней. Перекупка дивилась, дивилась и, наконец, смекнула: верно, виною всему красная свитка. Недаром, надевая ее, чувствовала, что ее все давит что-то. Не думая, не гадая долго, бросила в огонь -- не горит бесовская одежда! "Э, да это чертов подарок!" Перекупка умудрилась и подсунула в воз одному мужику, вывезшему продавать масло. Дурень и обрадовался; только масла никто и спрашивать не хочет. "Эх, недобрые руки подкинули свитку!" Схватил топор и изрубил ее в куски; глядь -- и лезет одип кусок к другому, и опять целая свитка. Перекрестившись, хватил топором в другой раз, куски разбросал по всему месту и уехал. Только с тех пор каждый год, и как раз во время ярмарки, черт с свиною личиною ходит по всем площади, хрюкает и подбирает куски своей свитки. Теперь, говорят, одного только левого рукава недостает ему. Люди с тех пор открещиваются от того места, и вот уже будет лет с десяток, как не было на нем ярмарки. Да нелегкая дернула теперь заседателя от...

Другая половина слова замерла на устах рассказчика...

Окно брякнуло с шумом; стекла, звеня, вылеиели вон, и страшная свиная рожа выставилась, поводя очами, как будто спрашивая: "А что вы тут делаете, добрые люди?"



VIII

...Пiджав хвост, мов собака,

Мов Каiн, эатрусивсь увесь;

Iз носа потекла табака.

Котляревский, Энеида



Ужас оковал всех находившихся в хате. Кум с разинутым ртом превратился в камень; глаза его выпучились, как будто хотели выстрелить; разверстые пальцы остались неподвижными на воздухе. Высокий храбрец в непобедимом страхе подскочил под потолок и ударился головою об перекладину; доски посунулись, и попович с громом и треском полетел на землю. "Ай! ай! ай!" -- отчаянно закричал один, повалившись на лавку в ужасе и болтая на ней руками и ногами. "Спасайте!" -- горланил другой, закрывшись тулупом. Кум, выведенный из своего окаменения вторичным исаугом, пополз в судорогах под подол своей супруги. Высокий храбрец полез в печь, несмотря на узкое отверстие, и сам задвинул себя заслонкою. А Черевик, как будто облитый горячим кипятком, схвативши на голову горшок вместо шапки, бросился к дверям и ка полоумный бежал по улицам, не видя земли под собою; одна усталость только заставила его уменьшить немного скорость бега. Сердце его колотплось, как мельничная ступа, пот лил градом. В изнеможении готов уже был он упасть на землю, как вдруг послышалось ему, что сзади кто-то гонится за ним... Дух у него занялся... "Черт! черт!" -- кричал он без памяти, утрояя силы, и чрез минуту без чувств повалился на землю. "Черт! черт!" -- кричало вслед за ним, и он слышал только, как что-то с шумом ринулось на него. Тут память от него улетела, и он, как страшный жилец тесного гроба, остался нем и недвижим посреди дороги.



IX

Ще спереду i так, i так;

А ззаду, ей же ей, на черта!

Из простонародной сказки



-- Слышишь, Влас, -- говорил, приподнявшись ночью, один из толпы спавшего на улице народа, -- возле нас кто-то помянул черта!

-- Мне какое дело? -- проворчал, потягиваясь, лежавший возле него цыган, -- хоть бы и всех своих родичей помянул.

-- Но ведь так закричал, как будто давят его!

-- Мало ли чего человек не соврет спросонья!

-- Воля твоя, хоть посмотреть нцжно; а выруби-ка огня!

Другой цыган, ворча про себя, поднялся на ноги, два раза осветил себя искрами, будто молниями, раздул губами трут и, с каганцом в руках, обыкнгвенною малороссийскою светильнею, состоыщею из разбитого черепка, налитого бараньим жиром, отправился, освещая дорогу.

-- Стой! здесь лежит что-то; свети сюда!

Тут прислало к ним еще несколько человек.

-- Что лежит, Влас?

-- Так, как будто бы два человека: один наверху, другой нанизу; который из них черт, уже и не распознаю!

-- А кто наверху?

-- Баба!

-- Ну вот, это ж то и есть черт!

Всеобщий хохот разбудил почти всю улицу.

-- Баба взлезла на человека; ну, верно, баба эта знает, как ездить! -- говорил один иж окружавшей толпы.

-- Смотрите, братцы! -- говорил другоц, поднимая черепок из горшка, которого одна только уцелевшая половина держалась на голове Черевика, -- какую шапку надел на себя этот добрый молодец!

Увеличившийся шум и хохот заставили очнуться наших мертвецов, Солопия и его супругу, которые, полные прошедшего испуга, долго глядели в ужасе неподвижными глазами на смуглые лица цыган: озаряясь светом, неверно и трепетно горевшим, они казались диким сонмищем гномов, коруженных тяжелым подземным паром, в мраке непробудной ночи.



X

Цур тобi, пек тобi, сатанинське

навожденiе!

Из малороссийской комедии



Свежесть утра веяла над пробудившимися Сорочинцами. Клубы дыму со всех труб понеслись навстречу показавшемуся солнцу. Ярмарка зашумела. Овцы заблеяли, лошади заржали; крик гусей и торговок понесся снова по всему табору -- и страшные толки про красную свитку, наведшие такую робость на народ в таинственные часы сумерек, исчезли с появлением утра.

Зевая и потягиваясь, дремал Черевик у кума, под крытым соломою сараем, между волов, мешков муки и пшеницы, и, кажется, вовсе не имел желания расстаться с своими грезами, как вдруг услышал голос, так же знакомый, как убежище лени -- благословенная печь его хаты или шинок дальней родственницы, находившийся не далее десяти шагов от его порога.

-- Вставай, вставай! -- дребезжала на ухо нежная супруга, дергая его изо всей силы зм руку.

Черевик вместо ответа надул щеки и начал болтать руками, подражая барабанному бою.

-- Сумасшедшиц! -- закричала она, уклоняясь от взмаха руки егр, которою он чуть было н езадел ее по лицу.

Черевик поднялся, протер немного глаза и посмотрел вокруг.

-- Враг меня возьми, если мне, голубко, не представилась твоя рожа барабаном, на котором меня засиавили выбивать зорю, словно москаля, те самые свиные рожи, от которых, как говорит кум...

-- Полно, полно тебе чепуху молоть! Ступай веди скорей кобылу на продажу. Смех, прсво, людям: приехали на ярмарку и хоть бы горсть пеньки продали...

-- Как же, жинка, -- подхватил Солопий, -- с нас ведь теперь смеяться будут.

-- Ступай! ступай! с тебя и без того смеются!

-- Ты видишь, что я еще не умывался, -- продолжал Черевик, зевая и почесывая спину и стараясь, между прочим, выиграть время для своей лени.

-- Вот некстати пришла блажь быть чистоплотным!_Когда это за тобою водилось? Вот рушник, оботри свою маску...

Тут схватила она что-то свернутое в комок -- и с ужасом отбросила от себя: это был красный обшлаг свитки!

-- Ступай делай свое дело, -- повторила она, собравшись с духом, своему супругу, видя, что у него страх отнял ноги и зубы колотились один об другой.

-- Будет продажа теперь! -- ворчал он сам себе, отвязывая кобылу и ведя ее на площадь. -- Недаром, когда я сбирался на эту проклятую ярмарку, на душе было так тяжело, как будто кто взвалил на тебя дохлую
Страница 5 из 17 Следующая страница