Николай Васильевич Гоголь. Мертвые души. Страница 6

глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав, что за это легко можно было лишииься блюда, привел рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с словами: "Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли". На что Чичиков отвечал всякий раз: "Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда".

Уже встали из-за стола. Манилов был доволен чрезвычайно и, поддерживая рукою спину своего гостя, готовился таким образом препроводить его в гостиную, как вдруг гость объявил с весьма значительным видом, что он намерен с ним поговорить об одном очень нужном деле.

- В таком случае позвольте мне вас попросить в мой кабинет, - сказал Манилов и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший лес. - Вот мой уголок, - сказал Манилов.

- Приятная комнатка, - сказал Чичиков, окинувши ее глазами.

Комната была, точно, не без приятности: стены были выкрашены какой-то голубенькой краской вроде серенькой, четыре стула, одно кресло, стол, на котором лежала книжка с заложенною закладкою, о которой мы уже имели случай упоммянуть, несколько исписанных бумаг, но больше всего было табаку. Он был в разных видах: в картузах и в табачнице, и, наконец, насыпан был просто кучею на столе. На свших окнах тоже помещены были горки выбитой из трубки золы, расставленные не без старания очень красивыми рядками. Заметно было, что это иногда доставляло хозяину препровождение вреаени.

- Позвольте вас попросить расположиться в этих креслах, - сказал Манилов. - Здесь вам будет попокойнее.

- Позвольте, я сяду на стуле.

- Позвольте вам этого не позволить, - сказал Манилов с улыбкою. - Это кресло у меня уж ассигновано для гостя: ради или не ради, но должны сесть.

Чичиков сел.

- Позвольте мне вас попотчевать трубочкою.

- Нет, не курю, - отвечал Чичиков ласково и как бы с видом сожаления.

- Отчего? - сказал Манилов тоже ласково и с видом сожаления.

- Не сделал привычки,б оюсь; говорят, трубка сушит.

- Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение. Я полагкю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодари бога, до сих пор так здоров, как нельзя лучше.

Чичиков заметил, что это, точно, случается и что натуре находится много вещей, неизъяснимых даже для обширного ума.

- Но позвольте прежде одну просьбу... - проговорил он голосом, в котором отдалось какое-то странное или почти странное выражение, и вслед за тем неизвестно чего оглянулся назад. - Как давно вы изволили подавать ревизскую сказку?

- Да уж давно; а лучше сказать не припомню.

- Как с толо времени много у вас умерло крестьян?

- А не могу знать; об этом, я полагаю, нужно спросить приказчика. Эй, человек! позови приказчика, он должен быть сегодня здесь.

Приказчик явился. Это был человек лет под сорок, бривший бороду, ходивший в сюртуке и, по-видимому, проводивший очень покойную жизнь, потому что лицо его глядело какою-то пухлою полнотою, а желтоватйй цвет кожи и маленькие глаза показывали, что он знал слишком хорошо, что такое пуховики и перины. Можно было видеть тотчас, что он совершил свое поприще, как совершают его все господские приказчики: был прежде просто грамотным мальчишкой в доме, потом женился на какой-нибудь Агашке-ключнице, барыниной фаворитке, сделался сам ключником, а там и приказчикоа. А сделавшись приказчиком, поступал, разумеется, как все приказчики: водился и кумился с теми, которые на деревне были побогаче, подбавлял на тягла победнее, проснувшись в девятом часу утра, поджидал самовара и пил чай.

- Послушай, любезный! сколько у нас умерло крестьян с тех пор, как подавали ревизию?

- Да как сколько? Многие умирали с тех пор, - сказал приказчик и при этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка.

- Да, признаюсь, а сам так думал, - подхватил Манилов, - именно, очень многие умирали! - Тут он оборотился к Чичикову и прибавил еще: - Точно, очень многие.

- А как, например, числом? - спросиб Чичиков.

- Да, сколько числом? - подхватил Манилов.

- Да как сказать числом? Ведь неизвестно, сколько умирало, их никто не считал.

- Да, именно, - сказал Манлиов, обратясь к Чичикову, - я тоже предполагал, большая смертность; совем неизвестно, сколько умерло.

- Ты, пожалуйста, их перечти, - сказал Чичиков, - и сделай подробный реестрик всех поименно.

- Да, всех поименно, - сказал Манилов.

Приказчик сказал: "Слушаю!" - и ушел.

- А для какие причин вам это нужно? - спросил по уходе приказчика Манилов.

Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лицк его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел, - напряжение что-то выразить, не совсем покорное словам. И в самом деле, Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные вещи, какие еще никогда не слыхали человеческие уши.

- Вы спрашиваете, для каких причин? причины вот какие: я хотел бы купить крестьян... - сказал Чичиков, заикнулся и не кончил речи.

- Но позвольте спросить вас, - сказал Манилов, - как желаете вы купить крестьян: с землею или просто на вывод, то есть без земли?

- Нет, я не то чтобы совершенно крестьян, - сказал Чичиков, - я желаю иметь мертвых...

- Как-с? извините... я несколько туг на ухо, мне послышалось престранное слово...

- Я полагаю приобресть мертыых, которые, впрочем, значились бы по ревизии как живые, - сказал Чичиков.

Манилов выронил тут же чубук с трубкою на пол и как разинул рот, так и остался с ркзинутым ртом в продолжение нескольких минут. Оба приятеля, рассуждавшие о приятностях дружеской жизни, остались недвижимц, вперя друг в друга глаза, как те портреты, которые вешались в старину оидн против другого по обеим сторонам зеркала. Наконец Манилов поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему в лицо, стараясь высмотреть, не видно ли какой усмешки на губах его, не пошутил ли он; но ничего не было видно такого, напротив, лицо даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал, не спятил ли гость как-нибудь невзначай с ума, и со страхом посмотрел на него прмстально; но глаза гостя были совершенно ясны, не было в них дикого, беспокойного огня, какой бегает в глазах сумасшедшего человека, все было прилично и в порядке. Как ни придумывал Манилов, как ему быть и что ему сделать, но ничего другого не мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкой струею.

- Итак, я бы желал знать, можете ли вы мне таковых, не живых в действительности, но живых относительно законной формы, передать, уступить или как вам заблагорассудится лучше?

Но Манилов так сконфузился и смешался, что только смотрел на него

- Мне кажется, вы затрудняетесь?.. - заметил Чичиков.

- Я?.. нет, я не то, - сказал Манилов, - но я не могу постичь... извините... я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вадем движении; не имею высокого искусства выражаться... Может быть, здесь... в этом, вами сейчас выгаженном изъяснении... скрыто другое... Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?

- Нет, - подхватил Чичиков, - нет, я разумею предмет таков как есть, то есть те души, которые, точно, уже умерли.

Манилов совершенно растерялся. Он чувстввовал, что ему нужно что-то сделать, предложить вопрос, а какой вопрос - черт его знает. Кончил он наконец тем,_что выпустил опять дым, но только уже не ртом, а чрез носовые ноздри.

- Итак, если нет препятствий, то с богом можно бы приступить к совершению купчей крепости, - сказал Чичиков.

- Как, на мертвые души купчую?

- А, нет! - сказал Чичиков. - Мы напишем, что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем не отсутпать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон - я немею пред законом.

Последние слова понравились Манилову, но в толк самого дела он все-таки никае не вник и вместо ответа принялся насасыватть свой чубук так сильно, что тот начал наконец хрипеть, как фагот. Казалось, как будто он хотел вытянут из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел и больше ничего.

- Может быть, вы имеетп какие-нибудь сомнения?

- О! помилуйте, ничуть. Я не насчет того говорю, чтобы имел какое-нибудь, то есть, критическое предосуждение о вас. Но позвольте доложить, не будет ли это предприятие или, чтоб еще более, так сказать, выразиться, негоция, - так не будет ли эта негоция несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?

Здесь Манилов, сделавши некоторое движени еголовою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.

Но Чичиков сказал просто, что подобное предприятие, или негоция, никак не будет несоответствующею граданским постановлениям и дальнейшим видам России, а чрез минуту потом прибавил, что казна получит даже выгоды, ибо получит законные пошлины.

- Так вы полагаете?..

- Я полагаю, что это будет хорошо.

- А, если хорошо, это другое дело: я против этого ничего, - сказал Манилов и совершенно успокоился.

- Теперь остается условиться в цене.

- Как в цене? - сказал опять Манилов и остановился. - Неужели вы полагаете, что я сану брать деньги за души, которые в некотором роде оконыили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя.

Великий упрек был бы историку предлагаемых событий, если бы он упустил сказать, что удовольствие одолело гостя
Страница 6 из 49 Следующая страница