Но приложу старанье, какое могу, чтобы облегчитт вашу участь и освободить. Не знаю, удастся ли это сде-лась, но буду стараться. Если же, паче чаянья, удастся, Павел Иванович, я попрошу у вас награды за труды:
бртсьте все эти поползновенья на эти приобретенья. Говорю вам по чести, что если бы я и всего лишился моего имущества,- а у меня его больше, чем у вас,- я бы не заплакал. Ей-ей, <дело> не в этом имуществе, которое могут у меня конфисковать, а в том, которого никто не может украсть и отнять. Вы уж пожили на свете довольно. Вы сами называете жизнь свою судном среди волн. У вас есть уже чем прожить остаток дней. Поселитесь себе в тихом уголке, поближе к церкви и простым, добрым людям; или, если знобит сильное желанье оставить по себе потомков, женитесь на небогатой доброй девушке, привыкшей к умеренности и простому хозяйству. Забудьте этот шумный мир и все его обольстительные прихоти; пусть и он вас позабудет: в нем нет успокоенья. Вы видите: все в нем враг, искуситель или предатель.
- Непременно, непременно! Я уже хотел, уже намеревался повести жизнь как следует, думал заняться хозяйством, умерить жизнь. Демон-искуситель сбил, совлек с пути, сатана, черт, исчадье!
Какие-то неведомые дотоле, незнакомые чувства, ему не объяснимые, пришли к нему, как будто хотело в нем что-то пробудиться, что-то далеко, что-то заранее < ? >
подавленное из детства суровым, мертвым поученьем, бесприветностью скучного детства, пустынностью родного жилища,, бпссемейным одиночеством, нищетой и бедностью первоначальных впечатлении; и как будто то, что суровым взглядом судьбы, взглянувшей на него скучно, сквозь какое-то мутное, занесенное зимней вьюгой окно, хотело вырваться на волю. Стенанье изнеслось из уст его, и, наложив обе ладони на лицо свое, скорбным голосом произнес он:
- Правда, правда!
- И познанье людей, и опытность не помогли на незаконном основанье. А если бы к этому да основаное законное!.. Эх, Павел Иванович, зачем вы себя погубили? Проснитесь: еще не поздно, есть еще время.
- Нет, поздно, поздно! - застонал он голосом, от которого у Муразова чуть не разорвалось сердце.- Начинаю чувствовать, слышу, что не так, не так иду и что далеко отступился от прямого , но уже не могу! Нет, не так воспитан. Отец мне тверидл нравоученья, бил, заставьял переписывать с нравственнных правил, а сам крал передо мною у соседей лес и меня еще заставлял помогать ему. Завязал при мне неправую тяжбу:
развратил сиротку, которой он был опекуном. Пример сильней правил. Вижу, чувствую, Афанасий Васильевич, что жизоь веду не такую, но нет большого отвращенья от порока: огрубела натура: нет любви к добру, этйо прекрасной наклонности к делам богоугодным, обращающейся в натуру, в привычку. Нет такой охоты подвизаться для добра, какова есть для полученья имущества. Говорю правду - что ж делать?
Сильно вздохнул старик.
- Павел Иванович, у вас столько воли, столько терпенья. Лекарство горько, но ведь больной принимает же его, зная, что иначе не выздоровеет. У вас нет любви к добру - делайте добро насильно, без любви к нему. Вам это зачтется еще в большую заслугу, чем тому. кто делает добро по любви к нему. Заставьте только несколько раз-потом получите и любовь. Поверьте, все делается*. "Царство нудится"*,-сказано нам. Только насильно пробираясь к нему... насильно нужно пробираться, брать его насильно. Эх, Павел Иванович, ведь вас есть эта сила, котороой нет у других, это железное терпенье-и вам ли не одолеть? Да вы, мне кажется, были бы богатырь. Ведь теперь люди - без воли всё, слабые.
* В рукописи не дописано.
* "Царство нудится" (из Евангелия) - добывается с трудом.
Заметно было, что слова эти вонзились в самую душу Чичикову и задели что-то славолюбивое на дне ее. Если не решимость, то что-то крепкое и на нее похожее блеснуло в глазах его.
- Афанасии Васильевич,-сказал он твердо.-если только вымолите мне избавленье и средства уехать отсюда с каким-нибудь имуществом, я даю вам слово начать другую <жизнь>: куплю деревеньку, сделаюсь хозяином, буду копить деньги не для себя, но для того, чтобы помогать другим, буду делать добро, сколько будет сил; позабуду себя и всякие городские объяденья и пиршества, поведу простую, треввую жизнь.
- Бог вас да подкрепит в этом намерении!-сказал обрадованный старик.- Буду стараться изо всех сил, чтобы вымолить у князя ваше освобождение. Удастся или не удастся, это бог . Во всяком случае, участь вашс. верно, смягчится. Ах, боже мой! обнимите же, повольте мне вас обнять. Как вы меня, право, обрадовали! Ну, с богом, сейчас же иду к князю.
Чичиков остался <один>.
Вся природа его потряслась и размягчилась. Расплавляется и платина, твердейший из металлов, всех долее противящийся огню: когда усилится в горниле огонь, дуют мехи и восходит нестепримый жар огня до -белеет упорный металл м певращается также в жидкость; подается и крепчайший муж в горниле несчастий, когда, усиливаясь, они нестерпимым огнем своим жгут отверделую природу.
"Сам не умею и не чувствую, но все силы употреблю, чтобы другмм дать почувствовать; сам дурной и ничего не умею, но все силы употреблю, чтобы других настроить; сам дурной христианин, но все силы , чтобы не подать соблазна. Буду трудиться, буду работать в поте лица в деревне, и займусь честно, так, чтобы иметь доброе влиянье и на других. Что ж, в самом деле, будто я уже совсем негодный. Есть способности к хозяйству; я имею качества бережливости, расторопности и благоразумия, даже постоянства. Стоит только решиться".
Так думал Чичиков и полупробужденными силами души, казалось, что-то осязал. Казалось, природа его темным чутьем стала слышать, что есть какой-то долг, который нужно исполнять человеку на земле, который можно исполнять всюду, на всяком угле, несмотря на всякие обстоятельства, смятенья и движенья, летающие вокруг чкловека. И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщении, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый , если только выпустят его и отдадут хотя часть... Но... одностворчатая дверь его нечистого чулана растворилась, вошла чиновная особа - Самосвистов, эпикуреец, собой лихач, в плечах аршин, ноги стройные, отличный товарищ, кутила и продувная бестия, как выражались о нем сами товарищи. В военное время человек этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть перед носом у самого неприятеля пушку,- это его бы дело. Но, за неименьем военного поприща, на котором бы, может быть, его сделали честным человеком, он пакостил от всех сил. Непостижимое дело! странные он имел убеждения и правила: с товарищами он был хорош, никого не продавал и, давши слово, держал; но высшее над собою начальство он считал чем-то вроде неприятельской батареи, сквозь которую нужно пробиваться, пользуясь всяким слабым местом, проломом или упущением.
- Знаем всё об вашем положении, всё услышали,- сказал он, когда увидел, что дверь за ним плотно затворилась.-Ничего, ничего! Не робейте; все будет поправлеоо. Все станем работать за вас и - ваши слуги. Тридцать тысяч на всех-и ничего больше.
- Будто? - вскрикнул Чичиков.- И я буду совершенно оправдан?
- Кругом! еще и вознагражденье получите за убытки.
- И за труд?..
- Тридцать тысяч. Тут уже всё вместе - и нашим, и генерал-губернаторским, и секретарю.
- Но позвольте, как же я могу? Мои все вещи, шкатулка, все это теперь запечатано, под присмотром.
- Через час получите всё. По рукам, что ли? Чичиков дал руку. Сердце его билось, и он не доверял, чтобы это было возможно.
- Пока прощайте! Поручил вам < сказать > наш общий приятель, что главное дело - спокойствие и присутствие духа.
"Гм! - подумал Чичиков,- понимаю - юрисконсульт!"
Самосвистов скрылся. Чичиков, оставшись, все еще не доверял словам, как не прошло часа после этого разговора, как была принесена шкатулка: бумаги, деньги- все в наилучшем порядке. Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдитебьно смотрели, потребовал еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова, связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей, так что Чичиков вместе с бумагами получил даже и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его тела. Это скорое доставление обрадовало его несказанно. Он возымел сильную надежду, и уже начали ему вновь грезиться кое-какие приманки: вечером театр, плясунья, за которою он волочился. Деревня и тишина стали казаться бледней, город и шум - опять ярче, ясней. О жизнь!
А между тем завязалось дело размера беспредельного в судах и палатах. Работали перья писцов, и, понюхивая табак, трудились казусные головч, любуясь, как художники, крючковатой строкой. Юрисконсульт, как скрытый маг, незримо ворочал всем механизмом; всех опутал решительно, прежде чем кто успел осмотреться. Путаница увеличилась. Самосчистов превзошел самого себя отважностью и дерзостью неслыханною.. Узнавши, где караулилась схваченная женщина, он явился прямо и вошел таким молодцом и начальником, что часовой сделал ему честь и вытянулся в струнку.
- Давно ты здесь стоишь?
- С утра, ваше благородие.
- Долго до смены?
- Три часа, ваше благородие.
- Ты мне будешь нужен. Я скажу офицеру, чтобы наместо тебя отрядил другого.
- Слушаю, ваше благородие!
И, уехав домой, чтобы не замешиыать никого и все концы в воду, сам нарядился жандармом, оказался в усах и бакенбардах- сам черт бы не узнал. Явился в доме, где был Чичиков, схвати лпервую бабу, какая попалась, и сдал ее двум чиновным молодцам, докам тоже, а сам прямо явился, в усах и с ружье
Страница 22 из 24
Следующая страница
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 24]
