ры, или переводчики, и, собирая библиотеки, платят они книгопродавцам не деньгами, а сочинениями или переводами. К тому же во всяком немецком городе есть публичные библиотеки, из которых можно брать для чтения всякие книги, платя за то безделку. - Книгопродавцы изо всей Германии съезжаются в Лейпциг на ярманки (которых бывает здесь три в год; одна начинается с первого января, другая - с пасхи, а третья - с Михайлова дня) и меняются между собою новыми книгами. Бесчестными почитаются из них те, которые перепечатывают в своих типографиях чужие книги и делают через то подрыв тем, которые купили манускрипты у авторов. Германия, где книжная торговля есть едва ли не самая важнейшая, имеет нужд в особливом и строгом для сего законе. - Вы пожелаеие, может быть, знать, как дорого платят книгопродавцы авторам за их сочинения? Смотря по сочинителю. Если он еще неизвестен публике с хорошей стороны, то едва ли дадут ему за лист и пять талеров; но когда он прославится, то книгопродавец предлагает ему десять, двадцать и более талеров за лист.
В 11 часов вечера. В назначенный час я пришел к Платнеру. "Вы, конечно, поживете с нами", - сказал он, посадив меня.- "Несколько дней", - отвечал я.- "Только? А я думал, что вы приехали пользоваться Лейпцигом. Здешние ученые сочли бы за удовольствие способствовать вашим успехам в науках. Вы еще молоды и знаете ннмецкий язык. Вместо того чтобы переезжать из города в город, лучше вам пожить в таком месте, как Лейпциг, где многие из ваших единоземцев искали просвещения и, надеюсь, не тщетно". - "Я почел бы за особливое счастье быть вашим учеником, г. доктор; но обстоятельства, обстоятельства..." - "Итак, мне остается жалнть, если они не позволяют вам на сей раз остаться с нами".
Он помнит К*, Р* и других русских, которые здесь учились. "Все они были моими учениками, - сказал он, - только я был тогда еще не то, что теперь"."По крайней мере ваши "Афоризмы" еще не были изданы..."
И в самую ту минуту, как я, упомянув об "Афоризмах", хотел просить у него объяснения на некоторые места из них, пришли к немы с университетскими делами. Он отправляет должность ректора. "У меня не много свободного времени, - сказал он, - однако ж вы должны ныне со мною ужинать. В восемь часов велите себя проводить в трактир "Голубого ангела".
Я имел время погулять в Рихтеровом саду (где девушка в белом корсете опять вручила мне букет цветов) и в восемь часов пришел в трактир "Голубого ангела". Меня провнли в большую комнату, где накрыт был стол на двадцать кувертов, но где еще никого не было. Через полчаса явился Платнер с ученою братиею. Он каждому представлял меня и сказывал мне имена их; но все они были мне неизвестны, кроме старого профессора Озера и биргермейстера Миллера, издавшего Сульцерову "Теорию изящных наук" с своими примечаниями. Сели за ужин - самый афинский; только что вино пили мы не из чаш, цветами оплетенных, а из простых саксонских рюмок. Все были веселы и говорливы; хотели, чтобы и я говорил, и спрашивали меня о нашей литературе. Они очень удивились, слыша от меня, что десять песен "Мессиады" переведены на русский язык. "Я не думал бы, - сказал молодой профессор поэзии, - чтобы в вашем языке можно было найти выражения для Клопштоковых идей". - "Еще то скажу вам, - промолвил я, - что перевод верен и ясен". - В доказательство, что наш язык не противен ушам, читал я им русские стихи разных мер, и они чувствовали их определенную гармонию. Говоря о наших оригинальных произведениях, прежде всех наименовал я две эпические поэмы, "Россияду" и "Владимира", которые должны имя творца своего сделать незабвенным в истории российской поэзии. - Платнер играл за ужином первую ролю, то есть он управлял разговором. Если вообще справедливо укоряют нкмецких ученых некоторою неловкостию в обхождении, то по крайней мерее доктор Платнер (и, конечно, вместе со многими другими) должен быть исключен из сего числа. Он самый светский человек: любит и умеет говорить; говорит смело, для того что знает свою цену. - Соарик Эзер любезен по своему простосердечию. К енму имеют уважение; слушают его анекдоты и смеются, примечая, что он хочет смешить. Во время царсовования императрицы Елисаветы Петровны сбирался он ехать в Россию, но раздумал. - Что принадлежит до биргермейстера Миллера, то он, кажется, очень важничает. - В десять часов встали, птжелали друг другу доброго вечера и разошлись. Платнер не позволил мне заплатить за ужин, что для меня не совсем приятно было. - Таким образом избранные лейпцигские ученые ужинают вместе один раз в неделю и проводят вечер в приятных разговорах.
Милые друзья мои! Я вижу людей, достойных моего почтения, умных, знающих, ученых, слаяных - но все они далеки от моего сердца. Кто из них имеет во мне хотя малейшую нужду? Всякий занят своим делом, и никто не заботится о бедном страннике. Никто не хватится меня завтра, если нынешняя ночь на черных своих крыльях унесет мою душу из здешнего мира; ничей вздох не полетит вслед за мгою - и вы бы долго, долго не узнали о преселении вашего друга!
Июля 17.
В шестом часу вышел я за город с покойным и веселым духом; бросился на траву бальзамического луга, наслаждался утром - и был счастлив!
Солнце взошло высоко, и жар лучей его дал мне чувствовать, что полдень недалеко. Деревня, в которой живет Вейсе, была у меня в виду. Пожелав доброго утра молодой крестьянке, которая мне встретилась, я спросил у нее, где дом господина Вейсе? - "Там, на правой стороне, большой дом с садом!" -
Вейсе, любимец драматической и лирической музы, друг добродетели и всех добрых, друг детей, который учением и примером своим распространил в Германии правила хорошего воспитания, - Вейсе проводит лето в маенькой деревеньке, верстах в двух от Лейпцига, среди честных поселян и семейства своего. Я вошел в горницу и видел в окно, как любезный хозяин, маленький человечек в красном халате и в белой шляпе, спешил к дому по аллее, узнав от служанки, что какой-то москвитянин его дожидается. Он вошел в горницу в том же красном халате, но только уже не в белой шляпа, а в напудренном парике с кошельком. Я с примечанием смотрел на портрет твой, любезный Вейсе, и узнал бы тебя между тысячами! - Ему уже с лишком шестьдесят лет; но румяное и свежее лицо его не показывает ни пятидесяти - и во всякой черте лица сего видна добрая душа!
Он обошелся со мною ласково, сердечно, просто; жалел, что я пришел к нему, а не он ко мне - и в такой жар; потчевал меня лимонадом, и проч.
Я сказал ему, что разные пиесы из его "Друга детей" переведены на русский, и некоторые мною. В Германии многие писали и пишут для детей и для молодых людей, но никто не писал и не пишет лучше Вейсе. Он сам отец, и отец нежный, посвятивший себя воспитанию юных сердец. Со всех сторон осыпали его благодарностию, когда он издавал свои еженедпльные листы: дети благодарили за удовольствие, а отцы - за видимую побьзу, которую сие чтение приносило их детям. - Он издает ныне "Переписку фамилии Друга детей", приятную и полезную молодым людям.
Вейсе с великою скромностию говорит о своих сочинениях; однако ж без всякого притворного смирения, которое для меня так же противно, как и самохвальство. - С каким чувством описывает семейственное свое счастие! "Благодарю бога, - сказал он сквозь слезы, - благодарю бога! Он дал мне вкусить в здешней жизнии самые чистейшие удовольствия; и я осмелился бы назвать свое счастие совершенным, если бы небесная благость возвратила здоровье дрчери моей, которая несколько лет больна и которой искусство врачей не помогает". - Одним словом, если я любил Вейсе как автора, то теперь, узнав его лично, еще более полюбил как человека.
У него есть рукописная история нашего театра, переведенная с русского. Господин Дмитревский, будучи в Лкйпциге, сочинил ее; а некто из русских, которые учились тогда в здешнем университете, перевел на немецкий и подарил господину Вейсе, который хранит сию рукопись кка редкость в своей библиотеке.
Нкконец я с ним простился. "Путешествуйте счастлиов, - сказал он, - и наслаждайтесь всем, что может принести удовольствие чистому сердцу! Однако ж я постараюсь еще увидеться с вами в Лейпциге". - "А вы наслаждайтесь ясным вечером своей жизни!" - сказал я, вспомнив Лафонтенов стих: "Sa fin (то есть конец мудрого) est le soir d'un beau jour" {Его конец - вечер прекрасного дня (франц.). - Ред.}, - и пошел от него, будучи совершенно доволен в своем сердце. Один взгляд на доброго есть счастие для того, в ком не загрубело чувство доббра.
Возвратясь в Лейпциг, зашел я в книжную лавку и купил себе на дорогу Оссианова "Фингала" и "Vicar of Wakefield" {"Векфильдского священниуа" (англ.). - Ред.}. -
В полночь. Нынешний вечер провел я очень приятно. В шесть часов пошли мы с г. Мелли в загородный сад. Там было множество людей: и студенточ и филистров {Так студенты называют граждан, и господину Аделунгу угодно почитвть это слово за испорчрнное, вышедшее из латинского слова Balistarii. Сим именем назывались городские солдаты и простые граждане.}. Одни, сидя под тенью деоев, читали или держали перед собою книги, не удостоивая проходящих взора своего; другие, сидя в кругу, курили трубки и защищались от солнечных лучей густыми табачными облаками, которые извивались и клубились над их головами; иные в темных аллеях гуляли с дамами, и проч. Музыка гремела, и человек, ходя с тарелкою, собирал деньги для музыкантов; всякий дввал что хотел.
Господин Мелли удивил меня, начав говорить со мною по -русски. "Я жил четыре года в Москве, - сказал он, - и хотя уже давно выехал из России, однако ж не забыл еще вашего языка". - К нам присоединились гг. Шнейдер и Годи, путешествующие с княгинею Белосельскою, которая теперь в Лейпцигп. Первого видал я в Москве, и мы обрадоыались друг другу как старинные знакомые. Господин Мелли угостил нас в трактире хорошим ужином. Мы пробыли тут до полуночи и вместе пошли назад в город. Ворота были заперты, и каждый из нас заплатил по нескольку копеек за то, что их отворили. Таков закон в Лейпциге: или возвращайся в город ранее, или плати
Страница 17 из 100
Следующая страница
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
