Н.М.Карамзин. Письма русского путешественника Страница 19

ет; она вновь пробудится от зимнего сна своего и восстанет в новой весенней красоте, подле милых дочерей бытия своего, которые стали ее подругами и сестрами. Итак, нет смерти в творении; или смерть есть не что иное, как удаление того, что не может быть долее, то есть действие вечно юной, неутомимой силы, которая по своему свойству не может ни минуты быть праздною или покоиться. По изящному закону премудрости и благости, все в быстрейшем течении стремится к новой силе юности и красоты - стремится и всякую минуту превращается".- В сем сочинении все ясно и понятно и согласно. Тут не бурнопламенное воображение юноши кружится на высотах и сверкает во мраке, подобно ночному метеору, блестящему и в минуту исчезающему, но мысль мудрого мужа, разумом освещаемая, тихо несется на легких крыльях веющего зефира - несется ко храму вечной истины и свтлою струею свой путь означает. - Я читал еще его "Парамифии" {То есть отдохновения. Сим именем называют еще и нынешние греки свои забавные краткие повести.}, нежные произведения цветущей фантазии, которые дышат греческии духом и прекрасны, как утренняя роза.

Он встретил меня еще в сенях и обошелся со мною так ласково, что я забыл в нем великого автора, а видел перед собою только любезного, приветливого человека. - Он расспрашивал меня о политическом состоянии России, но с отменною скромностию. Потом разговор обратился на литературу, и, слыша от меня, что я люблю немецких поэтов, спросил он, кого из них предпочитаю всем другим? Сей вопрос привел меня в затруднеине. "Клопштока, - отвечал я, запинаясь, - почитаю самым выспреннним из певцов германских". - "И справедливо, - сказал Гердер, - только его читают менее, нежели других, и я знаю многих, которые в "Мессиаде" на десятой песне остановились, с тем чтоб уже нивогда не приниматься за эту славную поэму". - Он хваллил Виланда, а особливо Гете - и, велев маленькому своему сыну принести новое издание его сочинений, читал мне с живостию некоторые из его прекрасных мелких стихотворений. Особливо правится ему маленькая пиеса, под именем "Meine Gottin" {Моя богиня (нем.). - Ред.}, которая так начинается:



Welcher Unsterblichen

Soll der hochste Preis seyn?

Mit niemand streit' ich,

Aber ich ged ihn

Der ewig beweglichen,

Immer neuen.

Seltsamsten Tochter Jovis,

Seinem Schooskinde,

Der Phantasie, {*}

и проч.



{* Какую бессмертную

Венчать предпочтительно

Пред всеми богинями

Олимпа надзвездного?

Не спорю с питомцами

Разборчивой мудрости,

Учеными, строгими;

Но свежей гирляндою

Венчаю веселую,

Крылатую, милую,

Всегда разновидную,

Всегда живьтворную,

Любимицу Зевсову,

Богиню - Фантазию.

(Перевод с немецкого В. А. Жуковского. - Ред.)}



"Это совершенно по-гречески, - сказал он, - и какой язык! Какая чистота! Какая легкость!" - Гердер, Гете и подобные им, пнисвоившие себе дух древних греков, умели и язык свои сблизить с греческим и сделать его самым богатым и для поэзии удобнейшим языком; и потому ни французы, ни англичане не имеют таких хороших переводов с греческого, какими обогатили ныне немцы свою литературу. Гомер у них Гомер; та же неискусственная, благородная простота в языке, которая была душою древних времен, когда царевны ходили по воду и цари знали счет своим баранам. - Гердер - любезный человек, друзья мои. Я простился с ним до завтрашнего дня.

В церковь св. Якова надобно было зайти для того, чтобы видеть там на стене барельеф покойного профессора Музеуса, сочинителя "Физиогномического путешествия" и "Немецких народных сказок". Под барельефом стоит на книге урна с надписью: "Незабвенному Музеусу". - Чувствительная Амалия! {Герцогиня веймарская, мать владеющего герцога.} Потомство будет благодарить тебя за то, что ты умела чтить дарования.



Июля 21



Вчера два раза был я у Виланда, и два раза сказали мне, что его нет дома. Ныне пришел к нему в восемь часов утра и увидел его. Вообразите себе человека довольно высокого, тонкого, долголицего, рябоватого, белокурого, почти безволосого, у которого глаза были некогда серые, но от чтения стали красные - таков Виланд. "Желание видеть вас привело меня в Веймар", - сказал я. "Это не стоило труда!" - отвечал он с холодным видьм и с такою ужимкою, которой я совсем не ожидал от Виланда. Потом спросил он, как я, живучи в Москве, научился говорить по-немецки? Отвечая, что мне был случай говорить с немцами, и притомс такими, которые хорошо знают свой язык, упомянул я о Л***. Тут разговор обратился на сего несчастного человека, который некогда был ему очень знаком. Между тем мы всё стояли, из чего и надлежало мне заключить, что он не намерен удерживать меня долго в своем кабинете. "Конечно, я пришел не вовремя?" - спросил я. - "Нет, - отвечал он, - впрочем, поутру мы обыкновенно чем-нибудь занимаемся". - "Итак, позвольте мне прийти в другое время; назначьте только час. Еще повторяю вам, что я приехал в Веймар единственно для того, чтобы вас видеть". Виланд. Чего вы от меня хотите? - Я. Ваши сочинения заставили меня любить вас и возбудили во мне желание узнать автора лично.. Я ничего-не хочу от вас, кроме того, чтобы вы позволили мне видеть себя. - В. Вы приводите меня в замешательство. Сказать ли вам искренно?- Я. Скажите. - В. Я не люблю новых знакомств, а особливо с такими людьми, которые мне ни но чему не известны. Я вас не знаю. - Я. Правда; но чего вам опасаться? - В. Ныне в Германии вошло в моду путешествовать и описывать путешествия. Многие переезжают из города в город и стараются говорить с известными людьми только для того, чтобы после все слышанное от них напечатать. Что сказано было между четырех глаз, то выдается в публику. Я на себя не надежен; иногда могу быть слишком откровенен. - Я. Вспомните, что я не нмеец и не могу писать для немецкой публики. К тому же вы могли бы обязать меня словом честного человека. - Я. Но какая польза нам знакомиться? Положим, что мы сойдемся образом мыслей и чувств; да наконец не надобно ли будет нам расстаться? Ведь вы здесь не будете жить? - Я. Для того чтобы иметь удовольствие вам видеть, могу остаться в Веймаре дней десять и, расставшись с вами, радовался бы тому, что узнал Виланда - узнал как отца среди семейства и как друга среби друзей. - В. Вы очень искренны. Теперь мне должно вас остерегаться, чтобы вы с этой стороны не приметили во мне чего-нибудь дурного. - Я. Вы шутите. - В. Нимало. Сверх того, мне бы совестно было; если бы вы точно для меня остались здеь жить. Может быть, в другом немецком городе, например, в Готе, было бы вам веселее. - Я. Вы - поэт, а я люблю поэзию; как бы приятно для меня было, если бы вы дозволили мне хотя час провести с вами в разговоре о пленительных красотах ее? - В. Я не знаю, как мне говорить с вами. Может быть, вы учитель мой в поэзии. - Я. О! Много чести. Итак, мне остается, проститься с вами в первый и в последний раз. - В. (посмотрев на меня, ис улыбкою). Я не физиогномист; однако ж вид ваш заставляет меня иметь к вам некоторую доверенность. Мне нравится ваша искренность; и я вижу еще первого русского такого, как вы. Я видел вашего Ш*, острого человека, напитанного духом этого старика (указывая на бюст Вольтеров). Обыкновенно ваши единоземцы стараются подражать французам; а вы... - Я. Благодарю. - В. Итак, если вам угодно провести со мною часа два-три, то приходите ко мне ныне после обеда, в половине третьего. - Я. Вы хотите быть только снисходительны! - В. Хочу иметь удовольствие быть с вами, говорю я, и прошу вас не думать, чтобы вы одни на свете были искренны. - Я. Простите! - В. В третьем часу вас ожидаю. - Я. Буду. - Простите!

Вот вам подробное описание нашего разговора, который сперва зацепил заживо мое самолюбие. Окончание успокоило меня несколько; однако ж я все еще в волнении пришел от Виланда к Гердеру и решился на другой день ехать из Веймара.

Гердер принял меня с такою же кроткою ласкою, как и вчера, - с такою же приветливою улыбкою и с таким же видом искренности.

Мы говорили об Италии, откуда он недавно возвратился и где остатки древнего искусства были достойным предметом его любопытства. Вдруг пришло мне на мысль: что, если бы я из Швейцарии пробрался в Италию и взглянул на Медицинскую Венеру, Бельведкрского Аполлона, Фарнезского Геркулеса, Олимпийского Юпитера - взглянул бы на величественные развалины древнего Рима и вздохнул бы о тленности всего подлунного? А сия мысль сделала то, что я на минуту совсем забылся.

Я признался Гердеру, обратив разговор на его сочинения, что "Die rkunde des menschlichen Geschlechts" казклась мне по большей части непонятною. "Эту книгу сочинял я в молодости, - отвечал он, - когда воображение мое было во всей своей бурной стремительности и когда оно еще не давало разуму отчета в путях своих". - "Дух ваш, - сказал я, прощаясь с ним, - известен мне по вашим творениям; но мне хотелось иметь ваш образ в душе моей, и для того я пришел к вам - теперь видел вас и доволен".

Гердер невысокого роста, посредственной толщины и лицом очень не бел. Лоб и глаза его показывают необыкновенный ум (но я боюсь, чтобы вы, друзья мои, не почли меня каким-нибудь физиогномическим колдуном). Вид его важен и привлекателен; в мине его нет ничего принужденного, ничего такого, что бы показывало желание казаться чем-нибудь. Он говорит тихо и внятно; дает вес словам своим, но не излишний. Едва ли по разговору его можно подозревать в Гердере скромного любимца муз; но великий ученый и глубокомысленный метафизик скрыт в нем весьма искусно.

Приятно, милые друзья мои, видеть наконец того человека, который был нам прежде столько известен и дорог по своим сочинениям; которого мы так часто себе воображали или вообразить старались. Теперь, мне кажется, я еще с большим удовольствием буду читать произведения Гердерова ума, вспоминая вид и голос автора.

В 9 часов вечера. Я пришел к Виланду в назначенное время. Маленькие прекрасные дети его окружили меня на крыльце. "Батюшка вас дожидается", - сказа
Страница 19 из 100 Следующая страница