Н.М.Карамзин. Письма русского путешественника Страница 20

л один. - "Подите к нему", - сказали двое вместе. "Мы вас проводим", - сказал четвертый. Я их всех перецеловал и пошел к их батюшке.

"Простите, - сказал, вошедши к нему, - простите, если давешнее мое посещение было для вас не совсем приятно. Надеюсь, что вы не сочтете наглостию того, что было действием энтузиазма, произведенного во мне вашими прекрасными сочинениями". - "Вы не имеете нужды извиняться, - отвечал он, - я рад, что этот жар к поэзии так далеко распространяется, тогда как он в Германии пропадает". - Тут сели мы на канапе. Начался разговор, который минута от минуты становился живее и для меня занимательнее. Говоря о любви своей к поэзии, сказал он: "Если бы судьба определила мне жить на пустом острове, то я написал бы все тоже и с тем же старанием выработывал бы свои произведения, думая, что музы слушают мои песни". Он желал знать, пишу ли я? И не переведено ли что-нибудь из моих безделок на немецкий? Я сыскал в записной своей книжке перевод "Печальной весны". Прочитав его, сказал он: "Жалею, если вы часто бываете в таком расположении, какое здесь описано. Скажите, - потому что теперь вы всебили в меня желание узнать вас короче, - скажите, что у вас в виду?" - "Тихая жизнь, - отвечал я. - Окончив свое путешествие, которое предпринял единственно для того, чтобы собрать некоторые приятные впечатления и обогатить свое воображение новыми идеями, буду жить в мире с натурою и с добрыми, любить изящное и наслаждаться им". - "Кто любит муз и любим ими, - сказал Виланд, - тот в самом уединении не будет празден и всегда найдет для себя приятное дело. Он носит в себе источник удовольствия, творчесвую силу свою, которая делает его счастливым".

Разговор наш касался и до философов. - "Никто из систематиков, - сказал Виланд, - не умеет так обольщать своих чиоателей, как Боннет; а особливо таких читателей, которые имеют живое вображение. Он пишет ясно, приятно и заставляет любить себя и философию свою. - О Канте говорит Виланд с почтением; но, кажется, не ломает головы над его метафизикою. Он показывал мне новое сочинение свшего зятя, профессора Реингольда, под титулом "Versuch einer neuen Theorie des menschlichen Vorstellungsvermogens" {"Опыт новой теории человеческой способности представлений" (нем.). - Ред.}, которое только что отпечатано и которое должно объяснить Кантову метафизику. "Прочтите его, - сказал он мне, - если вы читаете книги такого рода". - "Ваш "Агатон" или "Оберрон" для меня приятнее, - отвечал я, - однако ж иногда из любопытства заглядываю и в область философии". - "А разве "Агатон" не есть философическая книга? - сказал он. - В нем решены самые важнейшие вопросы философии". - "Правда, - сказал я, - итак, прошу извинить меня".-

С любезною искренностию открывал мне Виланд мысли свои о некоторых важнейших для человечества предметах. Он ничего не отвергает, но только полаагет различие между чаянием и уверением. Его можно назвать скептиком, но тольков хорошем значении сего слова.

Емму, казалось, приятно было слышать от меня, что некоторые из важнейших его сочинений переведены на русский. "Но каков перевод?" - спросил он.- "Не может нравиться тем, которые знают оригинал", - отвечал я. - "Такова моя участь, - сказал он, - и французские и английские переводчики меня обезобразили".

В шесть часов я встал. Он взял мою руку и сказал, что от всего сердца желает мне счастия в жизни. "Вы видели меня таковым, каков я подлинно, - примолвил он. - Простите и хотя изредка уведомляйте меня о себе. Я всегда буду отвечать вам, где бы вы ни были. Простите!" - Тут мы обнялись. Мне казалось, что он был несколько тронут; а это самого меня тронуло. На крыльце мы в последний раз пожали друг у друга руку и расстались - может быть, навечно. Никогда, никогда не забуду Виланда! Если бы вы видели, друзья мои, с какою откровенностию, с каким жаром говорит сей почти шестидесятилетний человек и как все черты лица его оживляются в разговоре! Душа его еще не состарилась и силы ее не истощились. "Клелия и Синибальд", последняя из его поэм, писана с такою же полнотою духа, как "Оберрон", как "Музарион" и проч. Кажется еще, что он в последних своих творениях ближе и ближе к совершенству подходит. Тридцать пять лет известен Виланд в Германии как автор. Самые первые его сочинения, например "Нравоучительные повести", "Симпатии" и проч., обратили на него внимание публики. Хотя строгая критика, которая тогда уже начиналась в Германии,и находила в них много недостатков, однако ж отлавала автору справедливость в том, что он имеет изобретательную силу, богатое воображение и живое чувство. Но эпоха славы его началась с "Комических повестей", признанных в своем роде превосходными и на немецком языке тогда единственными. Удивлялись его остроте, вкусу, красоте языка, искусству в повествовании. Потом издавал он поэму за поэмою, и последняя всегда казалась лучшею. Давно уже Германия признала его одним из первых своих певцов; он покоится на лаврах своих, но не засыпает. Если французы оставили наконец свое старое худое мнение о немецкой литературе (которое некогда она в самом деле заслуживала, то есть тогда, как немцы прилежали только к сухой учености), - если знающие и справедливейшие из них соглашсются, что немцы не только во многом сравнялись с ними, но во многом и превзошли их, то, конечно, произвели это отчасти Виландовы сочинения, хотя и нехорошо на французский язык переведенные.

Вчера ввечеру, идучи мимо того дома, где живет Гете, видел я его смотрящего в окно, - остановился и рассматривал его с минуту: важное греческое лицо! Ныне заходил к нему; но мне сказали, что он рано уехал в Йену. - В Веймаре есть еще и другие известные писатели: Бертух, Боде и проч. Бертух перевел с гишпанского "Дон-Кишота" и выдавал "Магазин гишпанской и португальской литературы"; а Боде славится переводом Стернова "Путешествия" и "Тристрама Шанди". Герцогиня Амалия любила дарования. Она призвала к своему двору Виланда и поручила ему воспитание молодого герцога; она призвала Гете, когда он прославилсч своим "Вертером"; она же призвала и Гердера в начальники здешнего духоаенства.

Простите, друзья мои! Ясная ночь вызывае меня из комнаты. Беру свой страннический посох - иду смотреть на засыпаюшую природу и странствовать глазами по звездному небу.



Веймар, июля 22



Мне рассказывали здесь разные анекдоты о нашем Л*. Он приехал сюда для Гете, друга своего, который вместе с нис учился в Стразбурге и был тогда уже при веймарском дворе. Его приняли очень хорошо, как человека с дарованиями; но скоро приметили в нем великие странности. Например, однажды явился он на придворный бал в домине, в маске и в шляпе и в ту минуту, как все обратили на него глаза и ахнули от удивления, спокойно подошел к знатнейшей даме и звал ее танцевать с собою. Молодой герцог любил фарсы и рад был сему забавному явлению, которое дсотавило ему удовольствие смеяться от всего сердца; но чиновные господа и госпожи, сгставляющие веймарский двор, думали, что дерзостному Л* надлежало за то по крайней мере отрубить голову. - С самого своего приезда Л* объявил себя влюбленным во всех молодых, хороших женщин и для каждой из них сочинял любовные песни. Молодая герцогиня печалилась тогда о кончине сестры своей; он написал ей на сей случай прекрасные стихи, но не преминул в них уподобить себя Иксиону, дерзнувшему влюбиться в Юпитерову супругу. - Однажды он встретился с герцогинею за городом и, вместо того чтобы поклониться ей, упал на колени, поднял вверх руки и таким образом дал ей мимо себя проехать. На другой день Л* всем знакомым разослал по бумажке, на которой нарисована была герцогиня и он сам, стоящий на коленях с поднятыми вверх руками. - Но ни поэзия, ни любовь не могли занять его совершенно. Он мог еще думать о реформе, которую, по его мнению, надлежало сделать в войске его светлости, и для того подавал герцогу разные планы, писанные на больших листах. - За всем тем его терпели в Веймаре, а дамы находили приятным. Но Гете наконец с ним поссорился и принудил его выехать из Веймара. Одна дама взяла его с собою в деревню, где несколько дней читал он ей Шекспира, и потом отправился странствовать по белу свету. -



Эрфурт, 22 июля



В два часа приехал я сюда из Веймара, остановился в трактире (которого имени, право, не знаю) ; выпил чашку кофе, пошел на так называемую Петрову гору в бенедиктинский монастырь и просил там первого встретившегося мне отца указать то место, где погребен граф Глейхен. Толстый отец (NB: монастырь очень богат) охриплым голосом сказал мне, чтобы я шел к отцу церковнику. Мне надлежало идти через длинные сени или коридор, где в печальном сумраке представились глазам моим распятия и лампады угасающие. Вожатый оставил меня в коридоре и пошел искать отца церковника. Трудно описать, что чувствовал я, прохаживаясь один, в глубокой тишине, по сему темному коридору и смотря на лампады и на старые картины, на которых изображены были разные страшные сцены. Мне казалось, что я пришел в мрачное жилище фанатизма. Вьображение мое представило мне сие чудовище во всей его гнусности, с поднявшимися от ярости волосами, с клубящеюся у рта пеною, с пламенными, бешеными глазами и с кинжалом в руке, прямо на сердце мое умтремленным. Я затрепетал, и холодный ужас разлился по моим жилам. Из глубины прошедших веков загремели в мой слух адские заклинания; но, к счастию, в самую сию минуту пришел мой вожатый, и фантомы моего воображения исчезли. "Отец церковник, - сказал он, - вместе с другими отцами сидит за вечернею трапезою". - "Да не можешь ли ты сам показать мне гроб Глейхена?" - спросил я. "Могу, - отвечал он, - если вы только его хотите видеть". - Вошедши в церковь, поднял он две широкие скованные доски, и я увидел большой камень. - Выслушайте историю.

Когда святая ревность выгнать неверных из земли обетованной зарпзила всю Европу и благочестивые рыцари, крестом ознаменованные, устремились к Востоку, тогда Глейхен, имперский граф, оставил свое отечество и с верною дружиною направил путь свой к странам азиатским. Не буду описывать вам великих дел его мужества. С
Страница 20 из 100 Следующая страница