Н.М.Карамзин. Письма русского путешественника Страница 27

е умереть, то я со слезою любви упал бы во всеобъемлющее лоно природы, с полным уверением, что она зовет меня к новому счастию, что изменение существа моего есть возвышение красоты, перемена изящного на лучшее. И всегда, милые друзья мои, всегда, когда я духом своим возвращаюсь в первоначальную простоту натуры человеческой - когда сердце мое отверзается впечатлениям красот природы - чувствую я то же и не нахожу в смерти ничего страшного. Высочайшая благость не была бы высочайшею благостию, если бы она с которой-нибудь стороны не усладила для нас всех необходимостей - и с сей-то услажденной стороны должн ымы прикасаться к ним устами нашими! - Прости мне, мудрое провидение, если я когда-нибудь, как буйный младенец, проливая слезы досады, роптал на жребий человека! Теперь, погружаясь в чувсиво твоей блмгости, лобызаю невидимую руку твою, меня ведущую!-

Мы едем подле Рейна, с ужасным шумом и волнением стремящегося между тихих лугов и садов виноградных. Тут мальчики и маленькие девочки играют, рвут цветы и бросают ими друг в друга; там покойный селянин, насвистывая веселую песню, поправляет в саду своем сошки, увитые гибким виноградным стеблем, - смотрит на проезжих и ласковвм мановением желает им доброго дня. - Высокие горы у нас перед глазами; но Альпы скрываются еще в лазури отдаления. Юра изгибает за нами хребет свой, отбрасывающий синюю тень на долины... Нет, я не могу писать; красоты, меня окружающие, отвлекают глаза мои от бумаги.



Реинфельден, австрийский городок



Итак, я тепарь во владении нашего союзника! - Кучер наш кормит своих лошадей хлебом, а я сижу в трактире под окном и смотрю на Рейн, которого пена чуть до меня не долетает.

Мы обедали в маленькой швейцарской деревеньке, куда в одно время с нами приехала француженка в печальном платье, с девятилетним сыном и с белкою. Печальное платье, бледное лицо и томность в глазах делали ее привлекательною для меня, а еще более для моего мягкосердечного Б*. "Я надеюсь, сударыня, что вы позволите нам вместе с вами обедать", - сказал он ей с таким видом и таким голосом, который для датчанина был очень нежен. "Если это не будет вам противно",- отвечала француженка с приятным движением головы. "Господин трактирщик! - закричал мой Б* повелительным гооосом. - Вы, конечно, не заставите нас жаловаться на худой обед?" - "Увидите", - отвечал швейцар с некоторою досадою, поправив на голове свойе шапку. - "Швейцары - добрфе люди, - сказала француженка с улыбкою, сев за накрытый стол, - только немного грубоваты". Поставили кушанье. Б* резал, раздавал и всячески старался услуживать даме и сыну ее. Оп не мог утерпеть, чтобы не спросить у нее, по ком носит она траур. "По брате, - отвечала француженка со вздохом.Он писал ко мне из Т* о своей болезни; я поехала к нему с маленьким своим Пьером и - нашла его лежащего во гробе". Тут обтерла она слезу, которая выкатилась из правого глаза ее, как сказал бы Йорик. - "А в каких летах был ваш братец?" - спросил Б* и заставил меня от досады повернуться на стуле. - "Старее меня пятью годами", - отвечала она и обтерла другую слрзу, блиставшую на нижней реснице левого глаза ее. "Господин Б*!- сказал я. - Вы оскорбляете чувствительность госпожи NN горестными воспоминаниями". - "Я этого не думал, - отвечал он, покрасневши, - право, не думал. Простите меня, судаиыня!" - "Рана в сердце моем так еще свежа, - сказала она,- что кровь не переставала из нее литься". - Маленький Пьер бросил ложку, посмотрел на мать, встал, подбежал к ней, начал целовать ее руку и между поцелуями взглядывал на нее так умильно и говорил ей так нежно: "Маменька, не плачьте! Не плачьте, любезная маменька!" - что я пошел в карман за белым платком, а Б* в восторге вскочил со стула, схватил руку ее, которою обнимала она сына своего, и прижал ее к своим губам. В самую сию секунду вошел трактирщик. "Ба! что это? - сказал он грубым голосом. - Я думал, что вы обедаете". Никто не отвечал ему. Госпожа NN высвободила свою руку (на которой осталось розовое пятно) и томным взором наказала чувствительного Б* за нескромный жар его. "Вели подать нам кофе",- сказал я трактирщику; но он стоял как вкопанный, выпучив глаза на француженку, которой бледные щеки ,от внутреннего ее движения, покрылись алым румянцем. Между тем она указала маленькому Пьеру место его. Б* сел на свое, и мы принялись за десерт. Госпожа NN успокоилась и рассказала нам, что она возвращается теперь к своему мужу, который родом швейцар, но по торговым делам жил долгое время во Франции и, будучи в Т*, влюбился в нее, сыскал её любовь, женился на ней и переехал жить в К*, "Он очень счастлив, сударыня, - сказал я, - имея такую супругу; но он, конечно, достоин своего счастия, потому что вы нашли его достойным любви вашей".- Тут кучер объявил нам, что лошади впряжены. Надобно было расплатиться с трактирщиком и проститься с нежною француженкою. Она позволила нам расцеловать своего Пьера, из чего вышла опять чувствительная сцена, и вот каким образом. В самую ту минуту, как Б* обнимал маленького Пьерра, резвая белка, прыгавшая по столу, вскочила ему на голову и передниими своими лапками так ласково ухватила его за нос, что он закричал. Госпожа NN ахнула, а трактирщик, стоявший у дверей, захохотал во все горло. Белка стащили с головы моего приятеля, и маленький Пьер, вертя ее за хвост, кричал: "Ах, белка! Злая белка! На что ты схватила за нос господина Б*?" Учтивый приятель мой уверял госпожу NN, что ему не приключилось в самом деле никакого вреда, кроме испуга. "Ах, государь мой! - сказала она. - Я вижу кровь, я вижу кровь!" - я белым своим платком обтерла две красные капли на его переносице. "Ах, сударыня! - отвечал Б*, будучи тронут до глубины сердца. - Как мне благодарить вас за вашу попечительность! Воспоминание о ней будет для меня всегда приятнейшим воспоминанием; и самой вашей белки я никогда не забуду". Госпожа NN подарила ему трубочку английского пластыря, желая, чтобы целительная сила его загладила преступление ее зверька. Тут мы снова простились, получив от нее адрес ее и записав ей наши имена. Маленький Пьер проводил нас до кареты. Милая француженка смотрела из окна, когда мы садились. "Простите, сударыня, простите!" - кричал ей Б*. - "Простите!" - отвечала она. - "Простите!" - кричал маленький Пьер, кивая головою. - Мы поехали и долго еще говорили о любезной госпоже NN, которая в воображении моего Б* затемнила образ молодой госпожи из Ивердона. -

Проезжая через одну деревню,_увидели мы великое стечение народа, велели кучеру остановиться, вышли из кареты и втерлись в толпу. Тут вязали одного молодого человека, который со слезами просил, чтобы его освободили. "Что такое он сделал?"- спросили мы. - "Он украл, украл два талера в лавке, - отвечали нам вдруг человека четыре, - у нас никогда не бывало воровства; это бродяга, пришедший из Германии; его надобно наказать". - "Однако ж он плачет, - сказал я, - добродушные швейцары! Пустите его!" - "Нет, его надобнр наказать, чтобы он перестал красть", - отвечали мне.- "По крайней мере, добродушные швейцары, накажите его так, как отцы наказывают детей своих за их проступки", - сказал я и пошел к своей карете. - Может быть, ни в какой земле, друзья мои, не бывапт так мало преступлений, как в Швейцарии, а особливо воровства, которое считается здесь за великое злодеяние. О разбоях и убийствах совсем не слышно; мир и тишина царствуют в счастливой Гельвеции. -

Спускаясь с высокой горы, которая висит над городом, мог я обнять глазами великое пространство; и все сие пространство усеяно щедротами натуры. Здесь мы ночуем, а завтра поутру будем в Цирихе.



Цирих



С отменным удовольствием подъезжал я к Цириху; с отменным удовольствием смотрел на ег оприятное местоположение, на ясное небо, на веселые окрестности, на светлое, зеркальное озеро и на красные его берега, где нежный Геснер рвал цветы для украшения пастухов и пастушек своих; где душа бессмертного Клопштока наполнялась великими идеями о священной любви к отечеству, которые после с диким величием излились в его "Германе"; где Бодмер собирал черты для картин своей "Ноахиды" и питался духом времен патриарших; где Виланд и Гете в сладостном упоении обнимались с музами и мечтали для потомства, где Фридрих Штолберг, сквозь туман двадцати девяти веков, видел в духе своем древнейшего из творцов греческих, певца богов и героев, седого старца Гомера, лаврами увенчанного и песнями своими восхищающего греческое юношество, - видел, внимал и в верном отзыве повторял песни его на языке тевтонов {То есть немцев. - Штолберг перевел "лИиаду".}; где наш Л* бродил с любовною свтею грустию и всякий цветочек соо вздохом посвящал веймарской своей богине. -

Мы приехали сюда в десять часов утра. В трактире под вывескою "Ворона" отвели нам большую светлую комнату. Обширное Цирхское озеро разливается у нас перед глазами, и почти под самыми нашими океами вытекает из него река Лиммата, которой шумное и быстрое стремление приятным образом отличается от тихой зыби вод его; прямо против нас, за озером, стоят высокие горы в утес; далее, в сторону, видны Швицкие, Унтервальденские и другие вйсочайшие и снегом покрытые горы, составляющие для меня совершенно новое зрелище; и все это могу я видеть вдруг, сидя под окном в своей комнате. - Нам принесли кушанье. После обеда пойду - нужно ли сказывать, к кому?

В 9 часов вечера. Вошедши в сени, я позвонил в колокольчик, и через минуту показался сухой, высокий, бледный человек, в котором мне нетрудно было узнать - Лафатера. Он ввел меня в свой кабинет. Услышав, что я тот москвитянин, который выманил у него несколько писем, Лаяатер поцеловался со мною - поздравил меня с приездом в Цирих - сделал мне два или три вопроса о моем путешествии - и сказал: "Приходите ко мне в шесть часов; теперь я еще не кончил своего дела. Или останьтесь в моем кабинете, где можете читать и рассматривать, что вам угодно. Будьте здесь как дома". - Тут он показал мне в своем шкапе несколько фолиантов с надписью: "Физиогномический кабинет", и ушел. Я постоял, подумал, сел и начал разбиратт физиогномические рисунки. Меж
Страница 27 из 100 Следующая страница