Н.М.Карамзин. Письма русского путешественника Страница 31

лостыни.

Я имел удовольствие познакомиться сегодня с человеком весьма любезным - с архидиаконом Тоблером, который мне известен был по своим сочинениям, а особливо по переводу Томсоновых "Времен года", изданному покойным Геснером, другом его. Он пришал ко мне ныне поутру с господином Т* и прельстил меня простотою своего обхождеия. Вместе с ним и с двумя сестркми девицы Т* поехали мы в большой лодке гулятьь по озеру. Нельзя было выбрать лучшего дня: на небе не показывалось ни одного облачка, и вода едва-едва струилась. На том и на другом берегу озера видны хорошо выстроенные деревни, сельские домики богатых цирихских граждан и виноградные сады, которые простираются беспрерывно. Ровно за сорок лет перед сим, любезные друзья мои, бессмертный Клопшток - с молодыми своими друзьями и с любезнейшими из цирихских молодых девиц - катался по озеру. "Я как теперь смотрю на Клопштока, - сказал г. Тоблер. - На нем был красный кафтан. В тот день отменно правилась ему девица Шинц. Виртмиллер сделал из ее перчатки кокарду для Клопштоковой шляпы. Божественный певец "Мессиады" разливал радость вокрвг себя. Сию эфирную радость - радость, какую могут только чувствовать великие души, - воспел Клопшток в прекрасной оде своей "Zuricher-See" {"Цюрихское озеро" (нем.). - Ред.}, которая осталась вечным памятником пребывания его в здешних местах - пребывания, лаврами и миртами увенчанного". Господин Тоблер - говоря о том, как уважен был здесь певец "Мессиады", - сказывал мне, между прочим, что однажды из кантона Гларуса пришли в Цирих две молодые пасоушки единственно затем, чтобы видеть Клопштока. Одна из них взяла его за руку и сказала: "Ach! Wenn ich in der "Clarissa" lese und im "Messias", so bin ich ausser mir!" ("Ax, читая "Клариссу" и "Мессиаду", я вне себя бываю!") Друзья мои! Вообразите, что в эту райскую минуту чувствовало сердце песнопевца! - Разговаривая таким образом с почтенным архидиаконом, не видал я, как мы отплыли от города две мпли, или около пятнадцати верст. Тут надлежало нам выйти на берёг близ небольшой деревеньки, в которой г. Тоблер родился и где отец его был священником. Все крестьянские домики в сей деревне имеют очень хороший вид, и подле всякого есть садик с плодовитыми деревьями и с грядами, на которых растут благовонные цветы и поваренные травы. Во внутренности домов всп чисто. Тут видел я семейный крестьянский обед. Когда все собрались к столу, хозяйка прочитала вслух молитву, после чего сели вокруг стола - муж подле жены, брат подле сестры - и принялись за суп, а потом за сыр и масло. Обед заключен был также молитвою, причем мужчины стояли без шляп, которых они, впрочем, почти никогда с головы не снимают. Даже и городские жиоели нередко обедают в шляпах, что почитается у них знаком свободы и независимости.

Мы обедали в сельском трактире и ели очень вкусную рыбу, ловимую в Цирихском озере. Говорят, будто в Швейцарии вообще больше едят, нежели в других землях, и приписывают это действию здешнего острого воздуха. Что принадлежит до меня, то хотя обедаю и ужинаю в Швейцарии с добрым аппетитом, однако ж не могу назвать его чрезмерным или отменным. После обеда переехали мы на другую сторону озера, где встретил нас свойственник господина Т*, живущий почти на самом берегу в большом доме. Он показывал нам свое хозяйство, своих коров, своих лошадей и большой плодовитый сад. Когда мы пришли к нему в дом, он потчевал нас прекраснйми абрикосами и хорошим красным вином, не купленным, а домашним; между тем дочь его играла приятно на клавесине. Часов в семь поплыли мы назад в Цирих, и я имел удовольствие видеть снежные горы, позлащаемые заходящим солнцем и наконец помраченные густыми тенями вечера. Огни городские представляли нам вдали поекрасную иллюминацию, и мы вышли на берег в исходе десятого часа. Мне оставалось только благодарить архидиакона Тоблера, господина Т* и дочерей его за все те удовольствия, которыми я наслаждался сегодня в их обществе...

В Цирихе есть так называемая девичья школа( Tochter-Schule), которая достойна внимания всех, приезжающих в сей город. В ней безденежно учатся шестьдесят молодых девушек (от двенадцати до шестнадцати лет) читать, писать, арифметике, правилам нравственности и экономии, то есть приготовляются быть хорошими хозяйками, супругами и матерьми. Приятно вилеть вместе столько молодых, опрятно и чисто одетых красавиц, которые занимаются своим делом в тишине и с великою прилежностию, под надзиранием благонравных учительниц, обходящихся с ними кротко и ласково. Тут дочь богатейшего цирихского гражданина сидит подле дочери бедного соседа своего и научается уважать достоинство, а не богатство. - Сия благодетельная школа учреждена в 1774 году г. профессором Устери, который, к общему сожалению своих сограждан, умер в начале нынешнего лета.

Может быть, ни в каком другом европейском городе не найдете вы, друзья мои, таких неиспорченных нравов и такого благочестия, как в Цирихе. Здесь-то еще строго наблюдаются законы супруюеской верности - и жена, которая осмелилась бы явно нарушить их, сделалась бы предметом общего презрения. Здесь мать почитает воспитание детей главным своим упражнением, а как и самые богатые из цирихских жителей не держат более одной служанки, то всякая хозяйка находит для себя много дела в домашней жизни, не угнетается праздностию, матерью многих пороков, и редко ходит в гости. Театр, балы, маскарады, клубы, великолепные обеды и ужины! Вы здесь неизвестны. Иногда сходятся две, три, четыре приятельницы - разговаривают дружески - вместе работают или читают Геснера, Клопштока, Томсона и других писателей и поэтов, которые не приводят целомудрия в краску. Редко бывают они вместе с посторонними мужчинами, а при чужестранцах стыдятся говорить, думая, что цирихский выговор противен их ушам. Все они одеваются просто, не думая о французских модах, и совсем не употребляют румян. - Мужчиоы отправляют поутру дела свои: купец идет в контору или в лавку, ученый садится читать или писать, художник берется за свою работу, и так далее. В полдень обедаюр, а ввечеру прогуливаются или в приятельских беседах курят табаак, пьют чай и кофе - купцы говорят о торговых, ученые об ученых делах, и таким образом проводят время. Не знаю, прлдаются ли в Цирихе карты; по крайней мере в них здесь никогда не играют и не знают сего прекрасного средства убивать время (простите мне этот галлицизм), средства, которое в других землях сделалось почти необходимым.

Мудрые цирихские законодатели знали, что росктшь бывает гробом вольности и добрых нравов, и постарались заградить ей вход в свою республику. Мужчины не могут здесь носить ни шелкового, ни бархатного платья, а женщины - ни бриллиантов, ни кружев; и даже в самую холодную зиму никто не смеет надеть шубы, для того что меха здесь очень дороги. В городе запрещено ездить в каретах, и потому здоровые ноги здесь гораздо более уважаются, нежели в других местах. Во внутренности домов не увиддите вы никаких богатых уборов - все просто и хорошо. Хотя чужестранные вина сюда привозятся, однако ж их позволено употреблять не иначе как в лекарство. Только думаю, что сей закон не оченб строго наблюдается. Например, у Лафатера за столом пили мы малагу; но он взял ее, может бытть, из аптеки, по предписаниб своего доктора Г*.

Я слыхал прежде, будто в Швейцарии жить дешево; теперь могу сказать, чт оэто неправда и что здесь все гораздо дороже, нежели в Германии, например хлеб, мясо, дрова, платье, боувь и прочие необходимости. Причина сей дороговизны есть богатство швейцарцев. Где богаты люди, там дешевы деньги; где дешевы деньги, там дороги вещи. Обед в трактире стоит здесь восемь гривен; то же самое платил я в Базеле и в Шафгаузене. Правда, что в швейцарских трактирах никогда не подают на стол менее семи или восьми хорошо приготовленных блюд и потом деерт на четырех или на пяти тарелках.

Я всякий день бываю у Лафатера, обедаю у него и хожу с ним по вечерам прогуливаться. Он, кажется, любит меня; ласкпет и расспрашивает иногда о подробностях жизни моей, дозволяя и мне предлагать ему разные вопросы, а особливо на письме. В пример переведу вам ответ его на один из моих вопросов. Вопрос: "Какая есть всеобщая цель бытия нашего, равно достижисая для мудрых и слабоусных?" {То есть до которой достигнуть можно. Я осмелился по аналогии употребить это слово.} - Ответ: "Бытие есть цель бытия. - Чувство и раодсть бытия (Daseynsfrohheit) есть цель всего, чего мы искать можем. Мудрый и слабоумный ищут только средств наслаждаться бытием своим или чувствовать его - ищут того, через что они самих себя сильнее ощутить могут. - Всякое чувство и всякий предмет, постигаемый которым-нибудь из наших чувств, суть прибавления (Beytrage) нашего самочувствования (Selbstgefuhles) ; чем более самочувствования , тем более блаженства. - Как различны наши организаыии или образования, так же различны и наши потребности в средствах и предметах, которые ночым образом дают нам чувствовать наше бытие, наши силы, нашу жизнь. - Мудрый отличается от слабоумного только средствами самочувствования. Чем простее, вездесущнее, всенасладительнее, постояннее и благодетельнее есть средство или предмет, в котором или через который мы сильнее существуем, тем существеннее (existenter) мы сами, тем вернее и радостнее бытие наше - тем мы мудрее, свободнее, любящее (liebender), любимее, живущее, оживляющее, блаженнее, человечнее, божественнее, с целью бытия нашего сообразнее. - Исследуйте точно, чрез что и в чем вы приятнее или тверже существуете? Что вам доставляет более наслаждения - разумеется, такого, которое никьгда не может причинить раскаяния, которое всегда с спокойствием и внутреннею свободою духа может и должно быть снова желаемо? Чем достойнее и существеннее избираемое вами средство, тем достойнее и существеннее вы сами; чем существеннее вы делаетесь, то есть чем сильнее, вернее и радостнее существование ваше - тем более приближаетесь вы ко всеобщей и особливой цели бытия вашего. Отношенние (Anwendung) и исследование сего положения (отношение и исследование есть одно) покажет вам истину, или (что опять все одно) всеотносимость оного. Ци
Страница 31 из 100 Следующая страница