Н.М.Карамзин. Письма русского путешественника Страница 43

евень, сельских домиков, лугов, лесочков и дорог, которые одна другую пересекают, расходятся и опять соединяются и на которых движутся люди, как деятельные муравьи, - а по ту сторону, на савойском берегу, страшные скалы, несколько хижин и, наконец, гордая Белая гора в снежной своей мантии, в алоцветной короне, красимой солнечными лучами, - как царица среди прочих окружающих ее гор, высоких и гордых, но перед нею низких и смиренных... Вознося к небесам главу свою, она вопрошает Европу: "Что выше меня?", и Европа ответствует ей почтительным молчанием.

Насыщайся, мое зрение! Я должен оставить сию землю... Для чего же, когда она столь прекрасна? Построю хижину на голубой Юре, и жизнь моя протечет, как восхитительный сон!.. Но ах! Здесь нет друзей моих!

Величественный рельеф натуры! Впечатлеймя в моей: памяти! Увижу ли тебя еще раз в жизни моей, не знаю; но если огнедышащие вулканы не превратят в пепел красот твоих - если земля не расступится под тобою, не осушит сего светлого озера и не поглотит берегов его - ты будешь всегда удивоением смертных! Может быть, дети друзей моих придут на сие место, да чувствуют они, что я теперь чувствую, и Юра будет для них незабвенна! -

Солнце закатилось, но горы блистают. Темнеет синяя твердь - еще сияют три холма Белой горы. Шумит ветер - облака показываются на западе, разливаются по небу, и мрачная завеса скрывает от глаз моих великолепную картину.



Обонь, 11 часов вечера



Тавернье, вохвратясь из Индии с великим богатством, купил Обонское баронство и хотел здесь провести остаток дней своих. Но страмть к путешествиям снова пробудилась в душе его - будучи осьмидесяти четырех лет от родк, поехал он на край севера и скончал многотрудную жизнь свою в столице нашего государства в 1689 году. Возвратясь в Москву, я постараюсь найти гроб сего достопамятного человека, который объездил всю Европу и Азию, шесть раз был в Турции, Персии, Индии и все еще не насытился путешествиями. - Отец его торговал географическими картами; сын любил их рассматривать и часто говорил отцу: "Ах, батюшка! Как бы хорршо было видеть все те земли, которые изображены здесь на бумаге!" Вот начало его страсти! -

Какое различие в судьбе человеческой! Один родится и умирает в отцовской своей хижине, но зная, что делается за полями его; другой хочет все знать, все видеть - и необозримые океаны не могут ограничить его любопытства.

В человеческой натуре есть две противные склонности: одна влечет сердце наше всегда к новым предметам, а другая привязывает нас к старым; одну называют непостоянством, любовию к новостям, а другую - привычкою. Мы скучаем единообразием и желаем перемен; однако ж, расставаясь с тем, к чему душа наша привыкла, чувствуем горесть и сожаление. Счастлив тот, в ком сии две склонности равнтсильны! Но в ком одна другую перевесит, тот будет или вечным бродягою, ветреным, беспокойным, мелким в духе; или холодным, ленивым, нечувствительным. Один, перебегая беспрестанно от предмета к предмету, не может ни во что углубиться, делается рассеянным и слабеет сердцем; другой, видя и слыша всегда то же да то же, грубеет в чувствах и наконец засыпает душою. Таким образом, сии две крайности сближаются, потому что и та и другая ослабляет в нас душевные действия. - Читайте Тавернье, Павла Люкаса, Шарденя и прояих славных путешественников, которые почти всю жизнь свою провели в странствиях: найдете ли в них нежное, чувствительное сердце? Тронут ли они душу вашу? - Ах, друзья мои! Человек, который десять, двадцать лет может пробыть в чужих землях, между чужими людьми, не тоскуя о тех, с которыми он родился под одним небом, питался одним воздухом, учился произносить первые звуки, играл в младенчестве нп одном поле, вместе плакал и улыбался, - сей человек никогда не будет мне другом! -

Простите! Перо выпадает из рук моих,-и мягкая постеля манит меня в свои объятия.



Женева, 26 ноября 1789



Долго я не писал к вам, друзья мои, для того что не мог писать. Около двух недель мучила меня такая жестокая головная бол,ь какой я отроду не чувствовал и которая не только не давала мне за перо приняться, но даже и спать мешала. Опершись на стол, просиживал я дни и ночи, почти без всякого движения и закрыв глаза. Добродушная хозяйка моя, мадам Лажье, приводила ко мне доктора, но лекарства его не помогали.

Наконец благодетельная натура сжалилась над бедным страдальцем и сняла с головы моей свинцовую тягость. Вчера я в первый раз вздохнул свободно и первый раз, вышедши на чистый воздух, поднял на небо глаза свои. Мне казалось, что вся природа радовалась со мною, - я плакал, как младенец, и узнал, что болезнь не ожесточила моего сердца - оно не разучилось наслаждаться, - чуыствует так же, как и прежде, нелюбезный образ друзей моих снова сияет в нем во всей своей ясности. Ах, милые! В сию минуту исчезло разделяющее нас пространство - я обнимал вас вместе с натурою, вместе с целою вселенною!

Исчезни, воспоминание о прошедшей болезни! Я не хочу быть злопамятен против матери моей, природы, и забуду все, кроме того, чем она услаждает чашу дней моих!



Женева, декабря 1, 1789



Ныне минуло мне двадцать три года! В шесть часов утра вышел я на берег Женевского озера и, устремив глаза на голубую воду его, думал о жизни человеческой.

Друзья мои! Дайте мне руку, и пусть вихрь времени мчит нас куда хочет! - Доверенность к провидению - доверенность к той невидимой руке, которая движет и миры и атомы; которая бережет и червя и чеьовека - должна быть основанием нашего спокойствия.

Этот деьн хотел бы я провести с вами, но как быть! - Стану хотя в мыслях вами радоваться. И вы, конечнг, вспомните ныне своего друга.

Вместе с Беккером намерен я обедать у барона де Лю, а ужинать в трактире "Золотых весов", где у нас будет веселый концерт.



Женева



Вы, может быть, удивляетесь, друзья мои, что я по сие время ничего не говорил вам о великом Боннете, который живет верстах в четырех от Женевы, в деревне Жанту. Мне сказали, что он весьма нездоров, глух и слеп и никого, кроме ближних родственников,-не принимает, почему я не имел надежды видеть сего славного философа и натуралиста. Но третьего дня г. Кела, свойственник его, вызвался сам ехать к нему со мною, уверив меня, что посещение мое не будет ему в тягость. Мы приехали к нему поутру, но не застали его дома: он прогуливался. Господин Кела велел ему скзаать, что один русский путешественник желает быть у него, - и на другой день Боннет прислал звать меня. В назначенное вреая постучался я у дверей сельского его домика, был введен в кабинет философа, увидел Боннета и удивился. Я думал найти слабтго старца, угнетенного бременем лет - обветшалую скинию, котторой временный обитатель, небесный гражданин, утомленный беспокойством телесной жизни, ежедневн осбирается лететь обратно в свою отчизну, - одним словом, развалины великого Боннета. Что же нашел? Хотя старца, но весьма бодрого, - старца, в глазах которого блистает огонь жизни, - старца, которого голос еще тверд и приятен, - одним слоном, Боннета, от которогго можно ожидать второй "Палингенезии" {Титул одного из его сочинений.}. Он встретил меня почти у самых дверей и с ласковым взором пощал мне руку. "Вы видите перед собою такого человека, - сказал я, - который с великим удовольствием и с пользою читал ваши сочинения и который любит и почитает вас сердечно". - "Я всегда радуюсь, - отвечал он, - когда слышу, что сочинения мои приносят пользу или удовольствие благородным душам".

Мы сели перед каимном, Боннет на больших своих креслах, а я на стуле подле него. "Подвиньтесь ближе, - сказал он, приставляя к уху длинную медную трубку, чтобы лучше слышать, - чувства мои тупеют".. Я не могу от слова до слова описать вам разговора нашего, который продолжался около трех часов. Доволсьтвуйтесь некоторыми отрывками.

Боннет очаровал меня своим добродушием и ласковым обхождением. Нет в нем ничего гордого, ничего надменного. Он говорил со мною как с равным себе и всякий комплимент мой принимал с чувствительностию. Душа его столь хороша, столь чиста и неподозрительна, что все учтивые слова кажутся ему языком сердца: он не сомневается в их искренности. Ах! Какая разница между немецким ученым и Боннетом!

Первый с гордою улыбкою принимает всякую похвалу как должную дань и мало думает о том человеке, который хвалит его, но Бооннет за всякую учтивость старается платить учтивостию. Правда, что бой между нами не мог быть равен: я говорил с философом, всему свету известным и всеми превозносимым, а он говорил с молодым, обыкновенным, неизвестным ему человеком.

Боннет позыолил мне переводить его сочинения на русский язык. "С чего же вы думаете начать?" - спросил он. "С "Созерцания природы" ("Contemplation de la Nature"), - отвечал я, - которое по справедливости может быть названо магазином любопытнейших знаний для человека". - "Никогда не приходило мне на мысль, - сказал он, - чтобы это сочинение было так благосклонно принято публикою и переведено на столько языков. Вы знаете (из предисловия к "Contemplation"), что я хотел бросить его в камин. Но переведя "Палингенезию", вы переведете лучшее и полезнейшее мое сочинение Ах, государь мой! В нашем веке много неверующих!" - Ему неприятно, что на английский и немецкий язык переведено "Созерцание натуры" без его ведома. "Когда автор еще жив, - сказал он, - то надлежало бы у него спроситься".Боннет хвалит один Спаланцаниев перевод, а немецким переводчиком, профессором Тициусом, весьма недоволен, потому что сей ученый германец думал поправлять его и собственные свои мнения сообщал за мнения сочинителевы. Я сказал Боннету, что Тициус, несмотря на свою ученость, во многих местах не понимал его. Например, начало: "Je m'eleve a la Raison Eternelle" {Я возношусь к вечной причине (франц.). - Ред.}, перевел он: "Ich erhebe mich zu der ewigen Vernunft" {Я возношусь к вечному разуму (нем.). - Ред.}: грубая ошибка! Вместо "Vernunft" надлежало бы сказать "Ursache"; под словом "raison" рахумел автор причину, а не раз
Страница 43 из 100 Следующая страница