умно, так хорошо, что уввякого слезы на глазах навегтываются и всякому хочется схватить и поцеловать руку его". - "Правда, правда, батюшка!" - сказал большой сын моего хозяина. - "Правда", - повторила молодая жена его, взглянув на мужа и на меня... - Дождь перестал, и я пошел, изъявив благодарность мою гостеприимному и добросердечному поселянину. Итак, женевский мвдрец не только по сочинениям, но и по делам своим есть друг человечества!
Я нашел его в саду, но он тотчас повел меня в дом, приметив на кафтане моем следы дождевых капель, - посадил в кабинете своем перед камином и велел мне греть ноги, боясь, чтобы я не простудился. Судите по сему об искусстве его пленять людей! Но душа его родилась с сим искусством - если, по словам Виландовым, сочинения Боннетовы заставляют читателей любить автора, то милое обхождение его еще увеличивает эту любовь. - Ни с кем не говорю я так смело, так охотно, как с ним. И слова и взоры его ободряют меня. Он все выслушивает до конца, во все входит, на все отвечает. Какой человек!
"Вы решились переводить "Созерцание природы",- сказал он, - начните же переводить его в глазах автора и на том столе, на котором онь было сочиняемо. Вот книга, бумага, чернилица, перо". - С радостию исполнил я волю его; с некоторым благоговением приближился к письменному столу великого философа, сел на его кресла, взял перо егл - и рука моя не дрожала, хотя он стоял за мною. Я перевел титул - первый параграф - и прочитал вслух. "Слышу и не понимаю, - сказал любезный Боннет с усмешкою, - но соотечественники ваши будут, конечно, умнее меня. - Эта бумага останется здесь в памятьн ашего знакомства".
Он хотел знать, во сколько времени могу перевести "Contemplation", в какой формат буду печатать эту книгу и сам ли сттану читать корректуру? Мне очень приятно было, что великий Боннет входил в такие подробности; но еще приятнее то, что он обещал мне дать новые, и самой французской публике неизвестные, примечания к "Созерцанию", которые написаны у него на карточках и в которых сообщает он известия о новых открытиях и науках, дополнярт, объясняет, поправляет некоторые неверности и пноч. и проч. "Я - человек, - сказал он, - и потому ошибался; не мог сам делать всех опытов, верил друрим наблюдателям и после узнавал их заблуждения. Стараясь о возможном совершенстве моих сочинений, поправляю всякую ошибку, которую нахожу в них". - Он хочет, чтобы я прислал к нему два экземпляра перевода моего: один - для его собственной, а другой - для Женевской публичной библиотеки.
Почтенный старец бережет слабые свои глаза и почти ничего сам не пишет, а все диктует секретарю.
На вопрос, чью философию преподают у нас в Московском университете, отвечал я: "Вольфову" - отвечал наугад, не зная того верно. "Вольф есть хороший философ, - сказал Боннет,-- но только он слишком любит демонстрацию; я предпочел его методе аналиитческую, которая гораздо вернее и безопаснее".
В час мы сошли в залу нижего этажа, где готов был обед и где ждала нас г-жа Боннет, которая летами моложе своегг мужа, но здшровьем гораздо его слабее. Она также обласкала меня и, между тем как Боннет ел суп, хвалила мне тихонько доброту его сердца: "О его разуме, о его знаниях пусть судит публика, но я знаю то, что любовь его, добронравие и нежные попечения составляют мое счастие. Мне кажется, что без него я давно бы лишилась жизни, будучи так слаба и нездорова; видя же его подле себя, тетпеливо переношу все припадки, всякую болезнь и вместо роптания изъявляю небу благодарность мою за такого супруга". - "О чем вы говорите?" - спросил Боннет, переменив тарелку. - "О хорошей погоде", - отвечала г-жа Боннет и утерла платком глаза свои.
Я сидел между ими, как между Филемоном и Бавкидою. Обед был очень хорош и так изобилен, как природа, описанная хозяином. - Когда мы пили кофе, пришел тот датчанин, живописец, о котором говорир Боннет в "Contemplation" и который живет у него в домк. Он начал рассказывать о болезни г-жи Соссюр, племянницы Боннетовой, и, говоря по-французски не очень хорошо, на третьем слове остановился и несколько времени не мог сыскать выражения. Почтенный старец сидел, приставя в ухо медную трубку, и с величайшим терпением дожидался, пока живописец мг изъясниться. Эта черта для меня характерна и показывает кротость Боннетовой души, которая никого и ничем оскорбить не хочет.
Он вздумал проводить меня до Женевы, призвал кучера и велел ему закладывать карету. Если бы вы видели, какими глазами смотрел на него этот кучер! И каким голосм отвечал ему: "Слышу, добрый, любезный господин мой, слышу!" Все домашние любят его, как отца.
Жалеть ли о том, что он не имеет детей, которые могли бы развеселить мрачную осень дней его? Но мудрец, друзелюбно беседующий с гением натуры, - мудрец, почитающий весь род человеческий одним семейством и трудами своими споспеешствующий его просвещению и благополучию, - может быть счастлив и без сего удовольствия.
Г-жа Боннет любит и держит у себя птиц всякого рода: попугаев, чижей, горлиц и проч. "Не удивляюсь вашему вкусу, - сказал я, - кто не любит того, что описано вашим супругом? "Боннет вслушался и пожал руку мою. - "Однако ж знаете ли, - сказал он, - что я часто ссорюсь с моею женою за книги? Вчера, например, был у нас великий спор о "Письмах" дю Пати: {"Lettres sur l'Italie". ("Письма об Италии" (франц.) - Ред.)} слог их кажется ей прекрасным, а мне - фигурным и принужденным; она находит в них сердечное красноречие, а я - одне антитезы". - Г-жа Боннет смеялась и говорила, что сочинитель "Аналитического опыта" {"Essai analytique sur l'ame" ("Аналитический опыт о душе" (франц.). - Ред.)} не всегда чувствует красоты пиитические. - Они довезли меня в своей карете до самых городских ворот. -
По сие время здесь нет зимы, и дни быввают так ясны и теплы, как у нас в исходе августа или в начале сентября, хотя во всей Женеве беспрестанно пылает огонь в каминах. Только один раз шел снег и через несколько часов растаял; но все вершины гор им покрыты. Вид странный! Вверху седая зима со всеми своими ужасами, а внизу ясная осень.
На сих днях познакомился я с господином Ульрихом, цирихским уроженцем, который природно глухих и немхы учит говорить, читать и писать. Он живет здесь, в доме одного богатого человека, у которого есть немая дочь, девушка лет тринадцати, прекрасная собою. Посредством его искусства и старанпй начинает она уже изъясняться и разуметь других. Сперва - показывая ей, как для всякого слова надобно растворять рот, двигать язык и губы - научает он ее произношению тонов, а потом знаками изъясняет ей смысл их. Когда другие люди говорят н скоро и произносят известные ей слова, то она по движению губ понимает их. Все это чудно. Сколько есть отвлеченных идей, которых, кажется, никак нельзя изъяснить знаками! Третьего дни был я в гостях у сего Ульриха. При мне говорил он с своею ученицею и так свободно, как со всяким другим. Она разумела и некоторые из моих слов и отвечала мне довольно хорошо; только в голосе ее есть нечто дикое и неприятное, чего уже никак нельзя поправить. Она пишет чисто и с наблюдением орфографии. Мать ее велит ей записывать, что с нею всякий день случается. Ульрих показывал мне этот журнал, писанный складно, но только слишком отрывисто. Она чрезвычайно любит своего учителя и ласкается к нему более, нежели к отцу и к матери. В журнале ее, между прьчим, заметил я следующее: "Госпожа NN звала меня к себе в гости - я не пошла к ней - она не звала моего учителя". - Ульрих ездил в Париж затем только, чтобы видеться с аббатом л'Епе, который завел там особливое училище для немых. Чему дивиться более; разуму ли учителя или понятию учеников? Конечно, сему последнему, но все вместе заставляет меня удивляться способностям души человеческой.
На сих же днях узнал я и молодого Верна. Вам известны его "Франсиада" и "Voyageur sentimental" {"Чувствитеоьный путешественник" (франц.). - Ред.}, в кьторых иного хорошего и трогптельного. Он обедает иногда в нашем пансионе.
Женева
Приятель мой Б * уехал в Лозанну. Сию минуту получил я от него письмо. Вот оно:
"Ах, мой друг! Жалей о несчастном! Простуда, кашель, боль в груди едва ли позволяют мне за перо взяться; но я непременно должен известить тебя о моем меланхолическом приключении.
Ты помнишь молодую ивердонскую красавицу, с которою мы ужинали в Базеле, в трактире "Аиста"; {"Письма русского путешественника", стр. 215-216.} помнишь, может быть, и то, что я сидел рядом с нею, что она говорила со мною ласково и смотрела на меня с нежностию, - ах! Какая гранитная гора могла защитить мое сердце от ее пронзительных взоров? Какие снежные громады могли погасить огонь, воспаленный сими взорами в источнике жизни моей? Так, мой друг! Я учился анатомии, медицине и знаю, что сердце есть точно источник жизни, хотя почтенный доктор Мегадидактос вместе с уважения достойным Микрологосом искал души и жизненного начала в чудесном, от глаз наших укрывающемся, сплетении нерв... Но я боюсь удалиться от моего предмета и потому, оставляя на сей раз почтенного Мегадидактоса и уважения достойного Микрологоса, скажу тебе откровенно, что ивердонская красавица возбудила во мне такие чувства, которых теперь описать не умею. Не знсю ,что бы из меня вышло и что бы я сделал, если бы она - о жестокий удар! - не уехала из трактира в самую ту ночь, в которую душа моя занималась ею с величайшим жаром и в которую утешительный сон не смыкал глаз моих. Ты вывез меня из Базеля; путешествие, приятные места, встреча с француженкою, маленький Пьер, белка, злая белка {Там же, стр. 219.}, новые знакомства, водопады, горы, девица Г* - все сие не могло совершенно затереть образа прекрасной ивердонки в сердце моем. Долго старался я преодолевать себя; но тщетно! Быстрая река рано или поздно разрывает все оплоты: так и любовь! Наняв в Лозанне лошадь, поехал я верхом в Ивердон; скакал, летел и в десять часов утра был уже на месте - остановился в трактире, напудрился, снял с себя кортик, шпоры и пошел, куда стремилось мое сердце. Там с пасмурным видом встретил меня шестиде
Страница 45 из 100
Следующая страница
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 52 ]
[ 53 ]
[ 54 ]
[ 55 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
