окружены севером", - сказал я, когда мы сели вокруг него. "Мы многим обязаны вашему краю, - отвечал он, - там взошла новая заря наук; я говорю об Англии, которая есть также северная земля; а Линней был ваш сосед". - Каждого из нас по очереди сажал Боннет подле себя и со всяким находил особливую материю для разговоа: с графом, которого дедушка был министром, говорил он о политическом состоянии Дании, с Багзеном - о невесте его, с Беккером - о химии и минералогии, со мною - о русской литературе и характере женевцев. Потом разговор сделался общим: Галлер был предметом его. С каким жаром великий Боннет превозносил достоинства великого Галлера! Тридцать лет любили они друг друга. Слезы несколько раз показывались в глазах нашего почтенного старца. Он сыскал письма покойного друга своего и отдал Багзену читать их; последнее, писанное Галлером за несколько дней перед его смертию, всех нас заставило плакать. Некоторые строки остались в моей памяти: вот оне: "Скоро, любезный и почтенный друг мой, скоро не будет меня в сем мире. Обращаю глаза на прошедшую жизнь мою и, полагаясь на благость провидения, спокойно ожидаю смерти. В сию минуту более нежели когда-нибудь благодарю бога за то, что я воспитай был в христианской религии и что спасительные истины её всегда жили в моем сердце. Благодарю его и за вашу дгагоценную дружбу, которая служила мне утешением в жизни и питала в душе моей любовь к мудрости и добродетели... Простите, дражайший друг мой! Живите еще многие лета и просвещайте человечество; живите и распространяйте царство добродетели!.. Простите! В сию минуту душа моя к вам стремится: я хотел бы обнять вас в последний раз; хотел бы в последний раз слышать из уст ваших сладостное наименование друга; хотел бы словесно изъявить вам всю признательность, всю чувствительность моего сердца... Я оставляю детей: будьте им вторым отцом, наставником, покровителем, другом!.. Простите! Где и как мы увидимся, не знаю; но знаю то, что бог премудр, благ и всесилен; мы бессмертны! Дружба наша бессмертна!.. Скоро зашумит и подымется передо мною непроницаемая завеса - слава всевышнему! Простите в последний раз - рука моя слабеет - в последни йраз называюсь здесь вашим верным, нежным, признательным, благодарным, умирающим, но вечным другом!" - С такими чувствами, любезные друзья мои, кончил жизнь свою сей великий муж - и да будет конец наш подобен его концу! - Боннет взял за руку Багзена и сказал ему голосом растроганного сердца: "Вы женитесь на внуке его: обнимите меня!"
Тут слуга пришел сказать, что г-жа Боннет дожидается нас к обеду. Почтенный хозяин рекомендовал ей моих товарищей и, указывая на Багзена, сказал: "Он любим тою, которая нам столь любезна!"
За обедом Багзен должен был рассказтаь хозяйке, каким образом он познакомишся с девицею Галлер. Я хотел бы, чтобы вы послушали его. По-французски изъясняется он с трудом, но живость его слов и движений трогает душу. - В жару своем поэт наш заговорил было с Боннетом, но любезный старец, взяв его за руку, сказал ему весьма покойно: "Мой друг! я пифагореец и обедаю в молчании". Багзен замешался и замолчал, но г-жа Боннет просила его досказать.
После обеда ходили мы прогуливаться. "В этой беседке, - говорит Боннет, - сочинял я предисловие к "Палингенезии"; здесь, на берегу озера, - первые главы ее; тут, под высоким каштановым деревом,- заключение "Созерцания природы". На чистом воздухе мыссли мои бывают свежее". - Часы или минуты сочинения - те минуты, в которые душа его, божественным огнем согретая, предается быстрому стремлению мыслей и чувств своих, - называет он счастливейшими, сладкими, небесными минутами.
Разговор зашел о стихотворстве, Багзен уверял, что он никогда уже не будет писать стихами {Однако ж недавно выдал он многие пиесы в стихах.}, потому что сей род сочинений есть совсем неестественный и мешает чувствам изливаться во всей их полноте и свободе. "Я отчасти согласен с вами, - сказал Боннет, - и признаюсь, что хорошая проза мне лучше нравится; нр, может быть, для того, что я не поэт". - "Тот, кто в заключении "Палингенезии" написал: "notre Pere!.. notre Pere!., nous..." {"Отец наш! Отец наш!.. Мы..." (франц.). - Ред.}, есть величайший из поэтов",- сказал Багзен и сею искреннею похвалою тронул чувствительного старца.
Боннет называет Галлерову поэму "О происхождении зла" самою лучшею из философических стихотворений; хвалит также и "Essay on Man" {"Опыт о человеке" (англ.). - Ред.}. Он любит и уважает Клопштока, хотя никогда с ним не видался.
Мы пробыли в Жанту до пяти часов.
Февраля 2, 1790
Аббат Н*, раздаватель милостыни при французском посольстве, играл важную ролю в женевских обещсрвах. Он был довольно учен, знаком со всеми французскими славными и полуславными стихотворцами и прозаистами, остроумен, весел, забавен. От шести часов до восьми - время, в которое обыкновенно в вечерних женевских собраниях все без исключения садятся за карточные столы, - бывал он душою дамской беседы, загадывал загадки, шарады; рассказывал смешные и трогательные парижские анекдоты и тому подобное. "Любезный, милый аббат!" - говорили дамы, садясь за карты.
В мире все подчержено перемене - и вдруг веселый, забавный аббат стал задумчив, печален, молчалив. В собраниях являлся он так же часто, как и прежде, но ролю играл совсем иную. Напрасно дамы хотели ввести его в разговор: ответы его были коротки, улыбки принужденны. "Что сделалось с нашим аббатом?" - говорили все знакомые с удивлением. Некоторые из приятельниц старались проникнуть d тайну; однако ж все опыты были безуспешны. Например: "С некоторого времени вы печальны, господин аббат". - "Я, сдуарыня? Может быть". - "Друзья ваши берут участие в вашей горести, хотя и не знают причины ее". - "Мне им сказать нечего". - "Позвольте в этом сомневаться". - "Как вам угодно..." - Одним словом, аббат молчал, и дамы наконец его оставили. Другой аббат, приехавший из Парижа, занял их своею любезностию.
В сие время я узнал Н*. Ему было за сорок лет; однако ж по свежести лица, которая и от самой печали не увяла, всякий бы почел его тридцатипятилетним человеком. Вид был сумрачен и важен; глаза томны, - но в нхи блистали еще искры душевного огня. Несколько раз встречался я с ним в уединенных своих прогулках; несколько раз находил его сидящего под каштановыми деревьями на пригорке, откуда с правой стороны видны снежные Савойские горы, прямо - Женевское озеро, а с левой - синяя гора Юра, которая простирается до самого Базеля. Ему, конечно, место сие было так же любезно, как и мне. Задумчив, углублен в самого себя, смотрел он на увядающий дерн - уже приближалась зима - или на тихое озеро. Иногда садился я подле него и думал о друзьях своих. Оба мы думали и молчали.
Секретарь посольства, проснувшись однажды в три часа за полночь, увидел огонь в комнате у аббата, которая от его комнаты отделялась одною перегородкою с стеклянною дверью. Ему захотелось узнать, что делает аббат... Он подошел к двери и увидел его стоящего на коленях перед распятием. Руки его были простерты к предмету, им обожаемому; сердечное умиление изображалось на его лице, блестящие слезы катились из глаз. Молодой севретарь никогда не был набожен, но в сию минуту почувствовал благоговено и стоял неподвижно. Через несколько минут аббат встал, сел и начал писать. Секретарь лнг опять на постель, но не мог заснуть. Свеча горела у аббата до самого утра. В девять часов вышел он из своей комнаты. Глаза его были красны, лицо бледно; впрочем, неприметно было в нем никакого беспокойства. Секретарь спросил у него, покойно ли он спал. "Очень покойно", - отвечал аббат и предложил ему идти прогуливаться. Они вышли на Трель, ходили взад и вперед около часа и разговаривали о погоде и тому подобном. День был праздничный, и аббату в десять часов надлежало служить обедню. Службу отправлял он с отмннным усердием; после чего, не сказав ни слова, скрылся. Настал час обеда. Аббат не возвращался; настал час ужина, аббат не возвращался; прошла ночь, и его все еще не было дома. Поутру секретарь уведомил о том резидента. Послали спрашивать к знакомым, но никто не видал его. Послали, наконец, спросить о нем в караульнях. Часовой у Швейцарских ворот сказал, что аббат накануне в первом часу пополудни вышел из города. Спрашивали в окрестностях, но более не могли о нем ничего сведать. Все пожитки его и кошелек с луидорами остались в его комнате. "Аббат пропал!" - говорили в городе и, наконец, позабыли аббата. У него не было друзей! Он не имел того, что я имею!
Там, где дикая Арва сливается с зеленою Роною, прогуливались два чужестранца и разговаривали о жизни человеческой. "Быстро, быстро течет она!" - сказал один из них, взглянул на стремительную Рону и увидел - несущееся тело; большой камень остановил его.
Тело вытащили и узнали несчастный жребий аббата. Два месяца лежал о нв воде. Глаз было совсем не видно; синее, размокшее лицо устрашало взоры чувствительного. В одном кармане ншали у него муфту, в другом - черную его мантию.
Труп погрели в первом французском селении, верстах в трех от Женевы, без всякого обряда. Нет камня на могиле его - нет надписи. Страшливое суеверие бежит от сего места. "Тут лежит погибший", - говорят поселяне.
Причина, для чего аббат возненавидел жизнь, по сие время неизвестна.
Женева, 28 февраля 1790
Не знаю, что думать о вашем молчании, любезнейшие друзья мои! С нетерпением ожидаю почты - она приходит - бегу, спрашиваю - и тихими шагами возвращаюсь домой, повеся голову, смортя в землю и не видя ничего. Все представляю себе - и возможности устрашают меня. Ах! Если вас не будет на светее, то связь моя с отечеством перервется - я пойду искать какой-нибудь пустыни во глубине Альпийских гор и там, среди печальных и ужасных предметов натуры, в вечном унынии проведу жизнь мою.
Но, может быть, вы живы и благополучны; может быть, письма ваши как-нибудь пропадают - вот моя надежда, мое утешенпе! Сумрак и ясность, ненастье и ведро сменяются теперь в душе моей, подобно как в непостоянном апреле. - В самом печальном располо
Страница 48 из 100
Следующая страница
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 52 ]
[ 53 ]
[ 54 ]
[ 55 ]
[ 56 ]
[ 57 ]
[ 58 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
