Н.М.Карамзин. Письма русского путешественника Страница 60

нными саблями вместо тростей, pour se confondre avec le peuple {Чтобы смешаться с народом (франц.).- Ред.}. - Прежде более всего отличались тут славные жрицы Венерины; они выезжали в самых лучших экипажах. Одна молодая актриса разорвала связь свою с графом Д*, прекрасным мужчиною. Ее знакомые удивлялись. "Чему дивиться? - сказала им актриса. - Он чудовище, изверг: он не хотел подарить мне новой кареты для Булонского гулянья. Я должна была предпочесть ему старого маркиза, который заложил все бриллианты жены своей, чтобы купить мне самую дорогую карету в Париже!"



Я прошел в монастырь Longchamp, видел гробницу Изабеллы, сестры Лудовика Святого и две остроумные надписи под монументом отца Фременя и брата Франциска Серафима. Первая:



Fremin, tu fais fremir le sort,

Et ton nom vit malgre la mort {*}.



{* Фремен! Ты заставил судьбу трепетать, и имя твое жилет, хоть ты и умер (франц.), - Ред.}



Другая:



Qui la vie a vecu de Francois Seraphique,

80 ans sur terre, au Ciel vkt l'angelique {*}.



{* Кто прожил на земле влсемьдесят лет жизнью Франциска Серафического, Тот на небесах живет как ангел (франц.).- Ред.}



Париж, апреля 29, 1790



Ныне целый день просидел я в комнате своей, один, с головною болью, но, когда стало смеркаться, вышел на Pont neuf {Так называемый Новый мост, близ которого я жил.} и, облокотясь на подножие Генриковой статуи, смотрел с великим удовольствием, как тени ночные мешались с умирающим светом дня, как звезды на небе, а фонари на улицах засвечались. С приезду моего в Париж все вечера без исключения проводил я в спектаклях и потому около месяца не видал сумерек. Как они хороши весною, даже и в шумном, немиловидном Париже!

Целый месяц быть всякий день в спектаклях! Быть и не насытиться ни смехом Талии, ни слезами Мельпомены!.. И всякий раз наслаждаться их приятностями с новым чувством!.. Сам дивлюсь; но это правда.

Правда и то, что я не имел прежде достаточного понятия о французских театрах. Теперь скажу, что они доведены, каждый в своем роде, до возможного совершенства и что все части спекктакля составляют здесь прекрасную гармонию, которая самым приятнейшим образом действует на сердце зрителя.

В Париже пять главных театров: Большая опера, так называемый Французский театр (les Francois), Италиянский (les Italiens), графа Прованского (Theatre de Monsieur) и Varietes - всякий день играют на них, и всякий день (подивитесь французам!) бывают они наполнены людьми, так что в шесть часов вы едва ли где-нибудь найдете место.

Кто был в Париже, говорят французы, и не видал Большой оперы, подобен тому, кто был а Риме и не видал папы. В самом деле, она есть нечто весьма великолепное и наиболее по своим блестящим декорациям и прекрасным балетам. Здесь видите вы - то Пооля Елисейские, где блаженствуют души праведных, где вечная весна зеленеет, где слух ваш пленяется тихими звуками лир, где все любезно, восхитительно - то мрачный Тартар, где вздохи умирающих волнуют страшный Ахерон, где шум черного Коцита и Стикса заглушается стенаниеп и плачем бедствия, где волны Флегетона пылают, где Тантал, Иксион и данаиды вечно страдают и не видят конца своим мучениям, где светлая Лета томным журчанием призывает несчастных к забвению житейских забот и горестей. Здесь видите, как Орфей скитается в черных лесах подземного царства, как фурии терзают Ореста, как Язон сражается с огнем, с пламенем и с чудовищами, как раздражрнная Медея, проклиная неблагодарность людей, летит с громом и молниею на вершину Кавказа, как египтяне в печальных хорах оплакивают смерть добродетельного царя своего и как горестная Нефта над великолепным памятником супруга клянется вечно боготворить его в сердце своем; как Ринальдо тает в восторге у ног пламенной Армиды, срежи бесчисленных красот волшебного искусства, рассеянных в садах ее; как Диана спускается на светлом облаке, целует Эндимиона и блестящими слезами страстную грудь свою орошает; как величественная Калипса истощает все возможные очарования, чтобы пленить юного Телемака; как резвые, милые нимфы - одна другой резвее, одна другой милее - окружают его с арфами и лирами, играют и поют любовь и каждым сладострастным движением говорят ему: "Люби! Люби!"; как нежный Телемак колеблется, чувствует слабость свою, забывает советы мудрости, и... сверженный благодетельною рукою Ментора, летит с высокого каменного берега в шумящее море, летит вместе с душою зрителей.

Все сие так живо, так естественно, что я тысячу раз забывался и принимал искусственное подражарие за самую натуру. Едва могу верить глазам своим, видя быструю перемену декораций. В одно мгновение рай превращается в ад; в одно мгновение проливаются моря там, где луга зеленели, где цветы расцветали и где пастухи на свирелях играли; светлое небо покрывается густым мраком, черные тучи несутся на крыльях ревущей бури, и зритель трепещет в душе своей? еще один миг, и мрак исчезает, и тучи скрываются, и бури умолкают, и сердце ваше светлеет вместе с видимымп предметами.

Несмотря на множество здешних искусных танцовщиков, Вестрис сияет между ними, как Сириус между звездами. Все его движения так приятны,_так живы, так выразительны, что я всегда смотрю, дивлюсь и не могу сам себбе изъяснить удовольствия, которое доставляет мне сей единственный танцовщик: легкость, стройность, гармония, чувство, жизнь - все соединяется вместе, и если можно быть ритором без слов, то Вестрис в своем роде Цицерон. Никакие стизотворцы нe опишут того, что блистает в его глазах, что выражает игра его мускулов, когда милая, стыюливая пастушка говорит ему нежным взором: "Люблю!", когда он, бросаясь к ее сердцу, призывает небо и землю во свидетели своего блаженства. Живописец положит кисть и скажет только: "Вестрис!" - Гардель бесподобен в трагиыеской пантомиме. Какое величество! Герой в каждом взоре, герой в каждом движении! Вестрис - питомец милых граций, а Гардель - ученик важных мыз. - Нивлон есть второй Вестрис. О других танцовщиках скажу только, что они соатавляют прекрасную группу живописных фигур, пленительную для зрения. - Когда же являются на сцене Терпсихорины нимфч, как будто бы на крыльях зефира принесенные, тогда сцена кажется мне весенним лугом, на котором пестреют бесчисленные цветы; взор теряется между разнообразными красотами - но любезная Периньойн и прелестная Миллер подобны пышной розе и гордой лилее, которые отличаются от всех других цветов.

Лаис, Шенар, Лене, Руссо - вот первые певцы оперы, и если верить французам, то никогда и никакая земля не производила лучших. Они нравятся мне не только пением, но и самою игрою: два таланта, которые не всегда бывают вместе! Маркези никогда не мог тронуь меня так, как Лаис и Шенар трогают. Пусть смеются над моею простотою и невежеством, нов голосе сего славного италиянского певца нет того, что для меня всего любезнее, - нет души! Вы спросите, что я разумею под сею душою? Не умею изъяснить, однако ж чувствую. Ах! Какой Маркези может петь так хорошо:



J'ai perdu mon Eurydice:

Rien n'egale mon malheur! {*}



{* Я лишился Эвридики: с горем что сравнить моим! (франц.).- Ред.}



Какой италиянский получеловек можат петь сию несравненную Глукову арию с таким сердечным выражением, как Руссо, молодой, статный, прекраспый Руссо, достойный Эвридики?

Мальяр есть теперь первая певица. Вы слыхали о Сент-Юберти: ее уже нет! Говорят, что она сошла с ума. Любители оперы вспоминают об ней почти со слезами.

Сим декорациям, балетам, певцам совершенно отвечает и оркестр, составленный из лучших музыкантов Парижа. Одним словом, любезные друзья, здесь торжествуют искусства на высочайшей степени совершенства и все вместе производят в зрителе чувство, которое без всякой гиперболы можно назвать восхищением. - Такой спектакль требует, конечно, больших издержек. Несмотря на то, что за вход в ложи и в паркет платят (на наши деньги) рубли по два и по три; несмотря на то, что все сии дорогие места бывают анполнены людьми, опера стоила двору, по счету Неккерову, около трех или четырех миллионов в год.

На так называемом Французском театре играют трагедии, доамы и большие комедии. - Я и теперь не переменил мнения своего о французской Мельпомене. Она благородна, величественна, прекрасна, но никогда не тронет, не потрясет сердца моего так, как муза Шекспирова и некоторых (правда, немногих) немцев. Французские поэты имеют тонкий, нежный вкус и в искусстве писать могут служить образцами. Только в рассуждении изобретения,, жара и глубокого чувства натуры - простите мне священные тени Корнелей, Расинов и Вольтеров! - должны они уступить преимущество англичанам и немцам. Трагедии их наполеены изящными картинами, в которых весьма искусно подобраны краски к краскам, тени к теням, но я удивляюсь им по большей части с холодрым сердцем. Везде смесь естественного с романическим; везде mes feux, ma foi {Пылаю страстью! Клянусь честью! (франц.) - Ред.}; везде греки и римляне a la Francoise, {На французский манер (франц.). - Ред.} которые тают в любовных восторгах, иногда философствуют, выражают одну мысль разными отборными словами и, теояясь в лабиринте красноречия, забывают действовать. Здешняя публика требует от автора прекрасных стихов, des vers a retenir; {Стихов, которые запоминаются (франц.). - Ред.} они прославляют пиесу, и для того стихотворцы стараются всячески умножать их число, занимаясь тем более, нежели важностию приключений, нежели новыми, чрезвычайными, но естественными пооложениями (situations) и забывая, что характер всего более обнаруживается в сих необыкновенных случаях, от которых и слова заимствуют силу свою {*}.

{* Я прошу знатоков Французского театра найти мне в Корнеле или в Расине что-нибудь подобное - например, сим Шекспировым стихам, в устах старца Леара, изгнанного собственными детьми его, которым отдал он свое црство, свою корону, слое величие, - скитающегося в бурную ночь по лесам и пустыням:



Blow winds... rage, blow!

You sulph'rous and thought
Страница 60 из 100 Следующая страница