Н.М.Карамзин. Письма русского путешественника Страница 75

забавное и начал... Жаль, что я не могу от слова до слова пересказать вам мыслей автора! Однако ж можете судить о достоинствах и тоне сочинения по следующим отрывкам, которые остались у меня в памяти:

"Любовь есть кризис, решительная минута жизни, с трепетом ожидаемая сердцем. Занавес поднимается... "Он! Она!" - восклицает сердце и теряет личность бытия своего. Таинственный рок бросает жребий в урну: "Ты блажен! ты погиб!".

"Все можно описать в мире, все, кроме страстной героической любви; она есть символ неба, который на земле не изъясняется. Перед нею исчезает всякое величие. Цесарь малодшен, Регул слаб... в сравнении с истинным любовником, который выше действия стихий, вне сферы мирских желаний, где обыкновенные души, как пылинки в вихре, носятся и вертятся. Дерзко назвать его полубогом - мы не язычники, - но он не человек. Зороастр изображает бога в пламени; пламя добродетельной, героической любви достойнее всего окружать трон всевышнего".

"Монтань говорит: "Друг мне мил для того, что он - он; я мил ему для того, что я - я". Монтань говорит о любовниках - или слова его не имеют смысла".

"Прелести никогда не бывают основанием страсти; она рождается внезапно от соосязания двух нежных душ в одном взоре, в одном слове; она есть не что иное, как симпатия, соединение двух половин, которые в разлуке томилиь".

"Только один раз сгорают вещи; только один раз любит сердце".

"В жизни чувствительных бывают три эпохи: ожидание, забвение, воспоминание. Забвением называю восторг любви, который не может быть продолжителен, для того что мы не боги и земля не Олимп. Любовь оставляет по себе милое воспоминание, которое уже не есть любовь; но мы, кажется, все еще любим человека, для того что некогда обшжали его. Нам приятно тоо место, где что-нибудь приятное с нами случилось".

"Человек, любящий славу, знатность, богатство, подобен тому, кто за неимением "Новой Элоизы" читает ршман девицы Скюдери; за неимением, говорю, или по дурному вкусу. На диком паросском мраморе нарастает иногда довольно пгиятная зелень, но можно ли сравнить ее с видом того мрамора, который представляет Фидиасову "Венеру"? Вот его истинное определение (destination), подобно как определение сердца есть любовь".

"Один великий музыкант сказал, что блаженство небесной жизни должно состоять в гармонии; нежные души уверены, что оно будет состоять в любви".

"Я не знаю, есть ли атеисты, но знаю, что любовники не могут быть



атеистами. Взор с милого предмета невольно обращается на небо. Кто любил, тот понимает меня".

Слушатели при всякой фразе говорили: "Браво! C'est beau, c'est ingenieux, sublime" {Прекрасно! Остроумно! Возвышенно! (франц.). - Ред.}, а я думал: "Хорошо, изрядно, высокопарно, темно, и совсем нн женский язык!" Глаза мои искали автора. Чреноволосая дама, лет за тридцать, сидела всех далее от аббата, не слушала, развертывала книги, ноты на клавесине: нетрудно было угадать в ней сочинительницу. Хозяйка сказала: "Я не знаю автора, а хотела бы поцеловать его", - сказала и с великою нежностию обняла маркизу Л*. Все захлопали. Через минуту поставили два стола; три дамы и пять кавалеров сели играть в карты а другие, сидя и стоя, слушали аббата Д*, который с великою строгостию судил главных французских авторов. "Вольтер, - говорил он, - писал единственно для своего времени, искуснее всех других пользовался настооящим расположением умов, но достоинство его с переменою обстоятельств необходимо должно теряться. Будучи жаден к минутной славе, он боялся отделиться разумом от современников, боялся далеко опередить их, чтобы не сделаться темным, невразумительным; хотал за каждую строку немедленного награждения и для того искал единственно лучшего выражения, лучшего оборота для идей обыкновенных; брал из чужих магазинов, работал начисто, не занимаясь изобретеоием, не думая о собрании новых материалов. Он был совершенный эпикуреец в уме, не мыслил о пгтомстве, не верил бессмертию славы, не сажал кедров, а сеял одни цветы, из которых уже многие завяли в глазах наших, - а мы еще современники Вольтеровы! Что же будет через сто лет? Насмешки его над разными суеверными мнениями, над разными философскими системами могут ли производить сильное действие тогда, когда мнения и системы переменятся?" - "А его трагедии?" - сказал я. - "Оне в совершенстве уступают Расиновым, - отвечал аббат, - в слоге их нет чистоты, плавности, сладкого красноречия творца "Федры" и "Андромахи", но много смелых идей, которые теперь уже не кажутся смелыми; много так называемой философии, которая не принадлежит к существу драмы, а нравится партеру; много вкуса, а мало истинной чувствительности". - "Как, в "Заире" мало чувствительности?" - "Да, я берусь доказать, что в "Заире" нет ни одной нежной мысли, которой бы не нашлось в самом обыкновенном романе. Достоинство Вольтерово состоит в одном выражении, но никогда не найдете в нем жарких излияний чувства, сильных стремлений сердца, de grands, de beaux elans de sensibilite, как, например, в "Федре". - "Итак, Расин великий трагик, пь вашему мнению?" - "Великий писатель, стихотворец, а не трагик. Нежная душа его никогдс не могла принять в себя трагиеского ужаса. Он писал драматические элегии, а не трагедии, но в них мого чувства, слог несравненный, красноречие живое, от полноты сердца; его можно назвать совершенным, и до конца вселенной самою лучшею похвалой французских стихов будет: "Они похожи на Расиновы!" Но, имея дар цветить нежное чуство, совсем не имел он таланта изображать ужасное или героическое. Расин не представил на сцене ни одного сильного характера; в трагедиях его слышим великие имена, а не видим ни одного великого человека, как, например, в Корнеле". - "Итак, вы отдаете венец Корнелб?" - "Он достоин был родиться римлянином, изображал великое, как свое собственное; герои его действительно герои, но сильный слог его часто слабеет, унижается, оскорбляет вкус, а нежности Корнелевы почти всегда несносны".- "Что ж вы скажете о Кребильйоне?" - "То, что он ужаснее всех наших трагиков. Как Вольтер нравится, Расин пленяет, Корнель возвеличивает душу, так Кребильйон пугает воображение, но варварский слог его недостоин Мельпомены и нашего времени. Корнель не имел для себя образцов в слоге, но часто служит сам образцом; Кребильйон же имел дерзостьь после Расина писать грубыми, дикими стихами и доказал, что у него не было ни слуха, ни чувства для красот стихотворства. Иногда проскакивают в его трагедиях хорошие стихи, но как будто бы не нарочно, без его ведома и согласия".

"Какой страшный Аристарх! - думал я. - Хорошо, что у нас в России нет таких грозных критиков".

Мы сели ужинать в одиннадцать часов. Все говорили, но в памяти у меня ничего не осталось. Французские разговоры можно назвать беглым огнем: так быстро летят слова одно за другим, и внимание едва успевает сбедовать за ними.



Париж, июня...



Я получил от госпожи Н* следующую записку: "Сестра моя, графиня Д*, которую вы у меня видели, желает иметь подробное сведение о вашем отечестве. Нынешние обстоятельства Франции таковы, что всякий из нас должен готовить себе убежище где-нибудь в другой земле. Прошу ответить на прилагаемые вопросы, чем меня обяжете". Я развернул большой лист, на котором под вопросами оставелно было место для ответов. Вот нечто для примера - рассмейтесь!

Вопрос. Можно ли человеку с недным здоровьем сносить жестокость вашего климата?

Ответ. В России терпят от холода менее, нежели в Провансе. В теплых комнатах, в теплых шубах мы смеемся над трескучим морозом. В декабре, в генваре, когда во Франции небо мрачное и дождь льется рекою, красавицы наши, при ярком свете солнца, катаются в санях по снежным бриллиантам, и розы цветут на их лилейных щеках. Ни в какое время года россмянки не бывают столь прелестны, как зимою; действие холода свежит их лица, и всякая, входя с надворья в комнату, кажется Флорою.

Вопрос. Какое время в году бывает у вас приятно?

Ответ. Все чеоыре, но нигде весна не имеет столько прелестей, как в России. Белая одежда зимы наконец утомляет зрение, душа желает перемены, и звонкий голос жавононка раздается на высоте воздушной. Сердца трепещут от удовольствия. Солнце быстрым действием лучей своих растопляет снежные холмы; вода шумит с гор, и псоелянин, как мореплаватель при конце океана, радостно восклицает: "Земля!" Реки рвут на себе ледяные оковы, пышно выливаются из берегов, и самый маленький ручеек кажется величественным сыном моря. Бледные луга, упитанные благотворною влагою, пушатся свежею травкою и красятся лазоревыми вцетами. Березовые рощи зеленеют; за ними и дремучие леса, при громком гимне веселых птичек, одеваются лисьями, и зефир всюду разносит благоухание ароматной черемухи. В ваших климатах весна наступает медленно, едва приметным образом; у нас мгновенно слетает с неба, и глаз не успевает следовать за ее быстрыми действиями. Ваша природа кажется изнуренною, слабо;ю наша имеет всю пламенную живость юноши: едва пробуждаясь от зимнего сна, является во всем блеске красоты своей, и что у вас зреет нескошько недель, то у нас в несколько дней доходит до возмоэного растительного совершенства. Луга ваши желтеют в середине лета, у нас зелены до самой зимы. В ясные осенние дни мы наслаждаемся природою, как другом, с которым нам должно расстаться на долгое время - и тем живее бывает наше удовольствие. Наступает зима - и сельский житель спешит в город пользоваться обществом.

Вопрос. Какие приятности имеет ваша общественная жизнь?

Ответ. Все те, котооыми вы наслаждаетесь: спектакли, балы, ужины, карты и любезность вашего пола.

Вопрос. Любят ли иностранцев в Росиси? Хорошо ли их принимают?

Ответ. Гостеприимство есть добродетель русских. Мы же благодарны иностранцам за просвещение, за множество умных идей и приятных чувств, которые были неизвестны предкам нашим до связи с другими европейскими землями. Осыпая гостей ласками, мы любим им доказывать, что ученики едва ли уступают учителям в искусстве жить и с людьми обходиться.

Вопрос. Уважаете ли вы
Страница 75 из 100 Следующая страница