Владимир Галактионович Короленко Без языка Страница 6

- Ну, чего ты стоишь, как какой-нибудь болван. Таке ту бэгедж оф мисс (возьми у барышни багаж).

Молодой человек оказался не гордый. Он вежливо приподнял шляпу, схватил из рук Анны узелок, и они пошли с пристани.

Прошли через улицу и вошли в другую, которая покаэалась приезжим какой-то пещерой. Дома темные, высокие, выходы из них узкие, да езе в половину домов поверх улицы сделана на столбах настилка, загородившая небо...

-- А, господи! матерь божья! -- взвизгнула вдруг в испуге Анна и схватила за руку Матвея.

-- Всякое дыхание да хвалит господа, -- сказал про себя Матвей. -- А что же это еще такое?

-- Ай-ай, чего вы это испугались, -- сказал жид. -- Да это только поезд. Ну, ну, идите, что такое за важность... Пускай себе он идет своей дорогой, а мы пойдем своей. Он нас не тронет, и мы его не тронем. Здесь, я вам скажу, такая сторона, что зевать некогда...

И мистер Борк пошел дальше. Пошли и наши, скрепя сердцем, потому что столбы кругом дрожали, улица гудела, вверху лязгало железо о железо, а прямо над головами лозищан по настилке на всех парах летел поезд. Они посмотрели с разинутыми ртами, как поезд изогнулся в воздухе змеей, повернул за угол, чуть не задевая за окна домов, -- и полетел опять по воздуху дальше, то прямо, то извиваясь...

И показалось нашим, привыкшим только к шуму родного бора, да к шепоту тростников над тихою речкой Лозовою, да к скрипу колес в степи, -- что они те-



перь попали в самое пекло. Дома -- шапка свалится, как посмотришь. Взглянешь назад -- корабельные мачты, как горелый лес; поднимаешь глаза к небу -- небо закопчено и еще закрыто этой настилкой воздушной дороги, от которой в улице вечные сумерки. А впереди человек видит опять, как в воздухе, наперерез, с улицы в улицу летит уже другой поезд, а воздух весь изрезан храпом, стоном, лязганием и свистом машин.

-- Господи Иисусе, -- шептала Анна бледными губами.

Матвей только закусил ус, а Дыма мрачно понурил голову и шагал, согнувшись под своим узлом. А за ним бежали кучи каких-то уличных дьяволят, даже иной раз сьвсем черных, как хорошо вычищенный сапог, и заглядывали им прямо в лица, и подррыгивали, и смеялись, а один большой негодяй кинул в Дыму огрызок какого-то плода.

-- А ну, это человек, наконец, может потерять всякое терпение, -- сказал Дыма, ставя свойй узел на землю. -- Послушай, Берко...

-- Мистер Борк, -- поправил еврей.

-- А что же, мистер Борк, у вас тут делает полтция?

-- А что вам за дело до полиции? -- ответил еурей с неудовольствием. -- Зачем вам беспокоить полицию такими пустяками? Здесь не такая сторона, чтобы чуть что не так, и сейчас звать полицию...

-- Это верно называется свобода, -- сказал Дыма очень язвительно. -- Человеку кинули в лицо огрызок, -- это свобода... Ну, когда здесь уже такая свобода, то послушай, Матвей,_дай этому висельнику хорошего пинка, может, тогда они нас оставят в покое.

-- Ну, пожалуйста, не надо этого делать, -- взмолился Берко, к имени клторого теперь все приходилось прибавлять слово "мистер". -- Мы уже скоро дойдем, уже совсем близко. А это они потому, что... как бы вам сказать... Им неприятно видеть таких очень лохматых, таких шорстких, таких небритых людей, как ваши милости. У меня есть тут поблизости цирюльник... Ну, он вас приведет в порядок за самую дешевую цену. Самый дешевый цирюльник в Нью-Йорке.

-- А это, я вам скажу, хорошая свобода -- чтоб ее взяли черти, -- сказал Дыма, сердито взваливая себе мешок на спину.

А в это время в Дыму опять полетела корка банана. Пришлось терпеть и итти дальше. Впрочем, прошли немнооо, как мистер Борк остановился.

-- Ну, а теперь, пожалуйста, пойдем на эту лестницу...

-- Да куда же это мы пойдем, хотел бы я знать? -- сказал Дыма.

И действительно, лестница вела с улицы наверх, на ту самую настилку, что была у них над головами.

-- Ну, нам надо сесть в вагон.

-- Не пойду, -- сказал Дыма решиттельно. -- Бог создал человека для того, чтобы он ходил и ездил по земле. Довольно и тогго, что челшвек проехал по этому проклятому морю, которое чуть не вытянуло душу. А тут еще лети, как какая-нибудь сорока, по воздуху. Веди нас пешком.

-- Ай-ай! -- сказал мистер Борк нетерпеливо, -- что же мне с вами делать? Идите, пожалуйста!

-- Не пойду! -- рншительно сказал Дыма и, обращаясь к Матвею и Анне, сказал: -- И вы тоже не ходите!

Еврей что-то живо заговорил с сыном, который только улыбался, -- и потом, повернувшись к Дыме, мистер Борк сказал очень решительно:

-- Ну, когда вы такой упрямый человек, что все хотите по-своему... то идите, куда знаете. Я себе пойду в вагон, а вы, как хотите... Джон! Отдай барышне багаж. Каждый человек может итти своей дорогой.

Джон усмехнулся, но не торопился отдавать Анне багаж. Матвей взял Дыму за руку и сказал:

-- А! Что там! Пойдем уже.

-- Пойдем, пожалуйста, -- робко сказала и Анна.

-- Га! Что делать! В этой стороне, видно, надо ко всему привыкать, -- ответил Дыма и, взвалив мешок на плечи, сердито пошел на лестницу.

На первом повороте за конторкой сидел равнодушный американец, которому еврей дал монету, а тот выдсл ему 5 билетов. Эти билеты Борк кинул в стевлянную коробку, и все поднялись еще выше и вышли на платформу.

Поезда еще не было. Платформа была вровень с третьими этажами домов. Внизу шли люди, ехали большие фургоны, проходили, позванивая, вагоны конно-железной дороги; вверху, по синему небу плыли облака, белые, светлые, совсем, как наши. "Вот, -- думал Матвей, -- полетит это облако над землей, над морем, пронесется над Лозищами, заглянет в светлую воду Лозовой речки, увидит лозищанские дома, и поле, и людкй, которые едут в поле и с поля, как бог велел, в паиоконных телегах и с драбинами. Подумает ли кто-нибудь в Лозищах, что двое лозищан стоят в эту минуту в чужом городе, где над ними сейчас издевались, точно они не христиане и приехали сюда на посмешище... Стоят ни на земле, ни на горе и собираются лететь по воздуху в какой-то машине". "Господи, -- думала в это врамя и Анна, -- а ну, как это провалится, а ну, как полетим мы все с этой машиной вниз, на каменную мостовую! Господи Иисусе, дева Мария, святой Иосиф! Всякая душа хвалит господа". Дыма смотрел и кусал длинный ус...

На рельссах вдали показался какой-то круг и покатился, и стал вырастать, приближаться, железо зазвенело и заговориьо под ногами, и скоро перед платформой пролетел целый поезд... Завизжал, остановился, открылись затворки -- и несколько десятков людей торопливо прошли мимо наших лозищан. Потом они вошли в вагон, заняли пустые места, и поезд сразу опять кинулся со всех ног и полетел так, что только мелькали окна домов...

Матвей закрыл глаза. Анна крестилась под платком и шептала молитвы. Дыма оглядывался кругом вызывающим взглядом. Он думал, что американцы, сидевшие в вагонах, тоже станут глазеть на их шапки и свитки и, пожалуй, кидать огрызками бананов. Но, видно, эти американцы были люди сеиьезные: никто не пялил глаз, никто не усмехался. Дыме это понравилось, и он немного успокоился...

А там поезд опять остановился, и наши вышли благополучно и опять спустились по лестнице на улицу...



VII

Заезжий двор имстера Борка совсем не походил на наши. Наши, то есть те, что на Волыни, или под Могилевом, или в Полесье, гораздр лучше: длинный, невысокий дом, на белой сетне чернеют широкие ворота так приветлмво и приятно, что лошади приворачивают к ним сами собой. За вънздом -- прямо крытый двор, с высокою соломенной стрехой; между стропилами летают тучи воробьев, и голуби воркуют где-то так сладко, а где -- и не увидишь... А там -- колодезь с воротом, ясли с "драбинами" для лошадей, куры, коза, корова, запах лошадиноло пота, запах дегтя и душистого сена... Вспомнить, так и то приятно...

Нужно сказать, что Матвей и Дыма считались в своих местах людьми степенными, знающими, как обращсться в свете. Случалось им не раз, на ярмарке или в праздник, проездом в местечках или в какой-нибудь корчме на шляху, -- заставать полным-полно народу, и это их нисколько не смущало .Известное дело, -- всякий сам себя знает. Поставил человек лошадь к месту, кинул ей сена с воза или подвязал торбу с овсом, потом сунул кпут себе за пояс, с таким расчетом, чтобы люди видели, что это не бродяга или нищий волочится на ногах по свету, а настоящий хозяин, со своей скотиной и талегой; потом вошел в избу и сел на лавку ожидать, когда освободится за столом место. А пока -- оглядел всех, и сразу видно, что за народ послал бог навстречу, и сразу же можно начать подходящий разговор: один разговор с простым мужиком, другой -- со своим братом, однодворцем или мещанином, третий -- с управляющим или подпапком. Разумеется, знали и свое место: если уже за столом расселсы проезжий барин, то, конечно, приходилось и пообождать, хотя бы места было и достаточно. Одним словом, ходили всегда по свету с открытыми глазами, -- знали себя, знали людей, а потому от равных видели радушие и уважение, от гордых сторонились, и если встречали от господ иногда какие-нибудь неприятности, то все-таки не часто.

Теперь они сразу стали точно слепые. Не пришли сюда пешком, как бывало на богомолье, и не приехали, а прилетели по воздуху. И двор мистера Борка не похож был На двор. Это был просто большой дом, довольно темный и неприятный. Борк открыл своим ключом дверь, и они взошли наверх по лестнице. Здесь был небольшой коридорчие, на который выходило несколько дверей. Войдя в одну из них, по указанию Борка, наши лозищане остановились у порога, положили узлы на пол, сняли шапки и огляделись.

Комната была просторная. В ней было несколько кроватей, очень широких, с белыми подушками. В одном только месте стоял небольшой столик у кровати, и в разных местах -- несколько стульев. На одной стене висела большая картина, на которой фигура "Свободы" подымала свой факел, а рядом -- литографии, на которых были изображены пятисвечники и еврейские скрижали. Такие картины Матвей видел у себя на Волыни и подумал, что это Борк привез в Америкус
Страница 6 из 28 Следующая страница