С. В. КОВАЛЕВСКАЯ НИГИЛИСТКА Страница 10

ущему близкому счастью.



В комнату, осторожно ступая и приглядываясь, не спит ли барышня, вошла горничная.



- Анисья, матушка, что ж ты меня раньде не разбудила? - весело приветствовала ее Вера.



- Я уже раз пять входила, барышня; да вы так сладко спали; жаль было вас тревожить.

"Что это у ней сегодня лицо такое странное?" - подумала Вера.



- А у нас, барышня, беда случилассь! - проговорила вдруг Анисья тем особенным, взволнованным и все же как будто довольным голосом, которым прислуга всегда сообщает важные новости, какого бы свойства они ни были.



- Что такое? - вскрикивает Вера, привскавивая на кровати.



Она еще не знает, в чем дело, но сердце ее уже чует беду.



- К соседу сегодня ночью полиция нагрянула,- сообщает Анисья.











VII







Как гром разнеслось по дому ужасное известие: сегодня ночью перед крыльцом васильцевской усадьбы снова остановилась почтовая телега с жандармским полковником и двумя ангелами-хранителями более низкого чина. Полковник показал Васильцеву бумагу, снабжен-



242







ную казенным штемпелем и казенной печатью. В бумаге этой стояло, что дворянин Степан Михайлович Васильцев - лицо весьма опасноее для спокойствия края. Поэтому губернатор на основании власти, свыше ему данной, предлагает ему переменить свое теперешнее место жительства на прекрасный, хотя и несколько более отдаленный город Вятку.



Три дня и три ночи предоставляется ему на устройство своих дел. Но по истечении этого срока предписано препроводить его к месту назначения.



Можно представить себе, какое впечатление произвело это известие на всю баранцовскую семью. Всех больше струсил сам граф. Он обладал тем, нельзя сказать редким в России, свойством, что при закрытых дверях любил пофрондировать, полиберальничать и почесать язык на счет правительства; но стоило синему воротнику мелькнуть на горизонте, и он немедлнно съеживался и превращался в самого смиренного, самого верноподданного царского служителя.



В данном случае свойственная ему трусливость усугублялась еще заслуженными упреками совести: как мог он допустить такое сближение между своей дочерью и вольнодумцем? Где у него были глаза? Васильцев, вчера еще почтенный, зажиточный помещик, прекрасная партия, сегодня вдруг разом превратился в бездомного бродягу, в человека, с которым и знаться-то небзопасно. О свадьбе между ним и Верой не могло теперь, разумеется, быть и речи, и девушка оставалась навсегда компрометированной, опозоренной.



Как всегла бывало во всех затруднениях жизни, граф и теперь поторрпился заглушить чувство собственной ответственности упреками другим.



- Вот, матушка, только и умеешь со своими нерва-



243







ми возиться, а за дочкой не могла присмотреть! - упрекнул он жену.



Графиня и сама ясно сознавала, какой позор падет на их семью от этого происшествия, и наперед уже предвкушала сладость тех невинных вопросов и соболезнований, которыми ее осыпят губернские дамы на первом же собрании в городе.



Всем домом, даже прислугой, овладела та особенная, безотчетная паника, какую вид синего мундира имеет способность вызывать в России. Все ждали неминуемой беды.



- Полиция, полиция к нам едет! - с криком вбежала доложить девочка Феня, заслышав раз на большой дороге почтовый колокольчик.



При этом страшном известии все словно обезумели от страха. Графиня убежала в свою спальню и улеглась в постель, ка самое безопасное убежище. Граф бросился в комнату Веры и, схватив в охапкц, без разбору, все книги и бумаги, какие попались ему под руку, побросал их собственноручно в топившуюся как на беду печку. Прислуга вся куда-то разбежалась.



Оказалось, однако, что тревога была напрасная. Это просто проезжал акцизный чиновник, но все долго не могли успокоиться от пережитого волнения.



Что касается Веры, то обрушившийся на нее удар был так неожидан, так подавляющ, что она была ошеломлена им и не сразу могла постичь всю глубину своего несчастия.



Что Васильцева от нее увезут совсем, навсегда,- эта мысль была так невообразимо ужасна, что как-то еще не укладывалась в ее голове. Что будет после его отъезда - она не думала. Это "после" представлялось ей какой-то черной, бездонной пропастью, в которую без головокружения и заглянуть нельзя было. В настоящую



244







минуту ее главная тревога, ее самый настоятельный, самый мучительный страх состоял в одном: чтобы он не уехал, не простившись с нею. Увидеть его еще раз, хоть на часок, хоть на минутку,- потом будь что будет! Иногда ей казалось даже, что стоит им увидеться, и все опять будет хорошо, все так или иначе уладится.



Все ее желания, все ее мысли, все ее стремления сосредоточились теперь на одном: повидаться с ним. Но устроить свидание было нелегко. Васильцева, разумеется, держали эти дни пленником в его собственном доме, под строжайшим присмотром жандармов.



За Верой тоже был бдительный надзор. Что она собирается выкинуть какую-нибудь отчаянную штуку, все подозревали в семье; поэтому на нее наложили род домашнего ареста; днем мать и сестры ни на шаг не отпускали ее от себя; ночью Анисье было поручено следить за ней.



Прошло уже два дня, а Вере, как она ни изощряла свой ум, все не удавалось еще уйти тайком из дому. Даже весточки от Васильцева она не имела, так как прислуге было строго-настрого повелено собаки из соседней усадьбы на двор не пускать.



Оставалась всего одна ночь. Завтра чуть свет его увезут, и тогда - конец всему. При этой мысли Вере показалось, что она с ума сходит.



- Анисья, родная моя, голубулка! Отпусти меня к нему! На часок, всего на один часок! Никто не узнает,- взмолилась она приставленной к ней горничной.



- Что вы, барышня, и думать не могите! - испугалась сперва Анисья и даже руками замахала от ужаса.



- Анисья! Вспомни о твоей молодости! Сама ты мне рассказывала не раз, как вам прежде, в крепостное время, тяжело жилось. А ведь ты-то подумай: за вас же, за мужиков, Степан Михайлович страдает.



245







- Ох, барышня, болезная вы моя, и не говорите! Сама я знаю, что сосед добрый был барин, И нам, слугам, его жалко, поверите ли, до слез жалко! И вас, барышня, жалеем мы. Вот, думали, парочка-то будет! Не раз сердце радовалось, на вас глядючи! Да что поделаешь! Господня воля!.. Барышня, матушка, да что вы! С ума, голубушка, сошли! У меня, у холопки подлой, в ногах валяетесл.



Вера в отчаянии бросилась на колени перед Анисьей и целовала ее руки.



- Анисья, если не отпустишь меня, то знай, что на тебе моя кровь лежать будет. Вот тебе крест, что руки на себя наложу, коль не удастся повидать его до отъезда.



Не каменное было сердце у Анисьи. Со многими вздохами, со многими причитаниями обещала она, наконец, выпустить барышню с заднего крыльца немножко попоздней, когда все в доме улягутся.







Была уже ночь на дворе, когда Вера, одевшись в Анисьино платье и накинув на голову черную поношенную шаль, крадучись, вышла из дому. В последние дни опять стало холоднее, и хотя днем солннце жарко грело, но к вечеру завернул даже легкий морозец; лужи на большой дороге подернулись тонкою, как скорлупа, ледяною корочкой, которая хрустела под ногами Веры. Легкий озноб пробегал по ее членам. Так как ручей, отделявший друг от друга обе усадьбы, теперь разбушпвался и вышел из берегов, то обычным путем через обрыв идти нельзя было, а приходилось делать обход версты в две. Никогда еще не случалось Вере быть одной в поле ночью. Знакомая дорога казалась ей теперь совсем иною, чем днем. Все предметы вдруг изменились и стали неузнаваемы.



246







Вера шла вперед, не оглядываясь. Она не чувствовала ни страха, ни волнения; даже печаль о предстоящем отъезде Васильцева и та улеглась. Легкое головокружение, далеко не неприятное, как туманом, заволакивало ее мысли. Ноги ее вдруг стали так легки; тело совсем не ощущалось. Она шла, ккк во сне, и опомнилась лишь перед самыми воротами васильцевской усадьбы.



Там все уже было темно; видно было, что все уже спят. Только в одном окне из-под спущенной шторы слабо пробивалась полоса света.



Вера постучалась в ворота, спетва тихо, нерешительно. Никто не откликнулся; тогда она стала стучать све сильнее и сильнее. Две собаки выскочили из-под ворот и подняли злобный, оглушитешьный лай. Наконец послышались шаги. Жандарм, заспанный, в башмаках на босу ногу и в мундире, небрежно накинутом на плечи, пришел с фонарем отворять ворота.



- Чего надо? Кто там ночью шляется?- проворчал он сердито.- Э-э, да это мамзель какая-то...



Досада сменилась удивлением.



- Мне барина надо,- проговорила Вера чуть внятно. Она дрожала всем телом, но робости большой не ощущала.



Жандарм приподнял фонарь так, чтобы свет его прямо пал на Верино лицо, и принялся ее разглядывать бесцеремонно и не торопясь.



"Горничная, надо полагать!" - решил он мысленно.



Лицо его все более и более прояснялось.



- Послушай-ка, красавица, а тебе, видно, хорошо знакома дорога к барину ночью! - проговорил он, наконец, с усмешкой.- Но сегодня, видишь ли, потрудней будет до него добраться,- прибавил он, внезапно меняя тон и становясь опять суровым.



247







- Пустите меня, ради Христа, пустите! - взмолилась Вера.



Из слов жандарм она поняла только, что ее не пустят к Васильцеву, что ей придется уйти, не увидев своего друга. Голос ее звучал такой мольбой, таким отчаянием, что жандарм, по природе слабый к женскому полу, не устоял.



- Ну-ну! Не реви! - успокоил он ее добродушно.- Посмотрим, чем тебе услужить сможем... А полковнику-то все-таки придется доложить...- присовокупил он, подумав немножко.



Он пропустил Веру
Страница 10 из 19 Следующая страница