ете. Комната огромная, с одного коца, кажется, и не разглядишь хорошенько, что делается на другом. Только тут уж ни зеркал, ни позолоты не видно; мебель простая, дубовая, всюду темные портьеры и гардины, даже окна полузавешаны, так что в комнате царит полумрак. Один угол весь занят огромным киотлм, перед которым теплятся несколько лампад.
Сижу я тут, сижу. Страшно тянется время. Графа все нет! Нетерпение, наконец, разобрало. Стала я прислушиваться. Из-за одной портьеры слышу - точно бормотание какое-то несвязное доносится. Вот приподняла я тихонько унол - вижу, другая комната, вся черным сукном обита, на католическую молельню похожа; всюду образа, распятия и лампадки; стоит там в углу маленький, тщедушный старикашка, на мумию похож, шепчет
289
что--то, крестится поминутно и поклоны земные кладет, а два громадных лакея с обеих сторон его поддерживают и, словно куклу на пружинах, то опускают на колени, то снова на ноги становят... А один из них при этом еще громко считает, чтобы не потерять из виду, сколько земных поклонов их сиятельство сегодня положить изволили.
Так мне смешно стало глядеть на них, что и робость моя прошла. Только как сосчитал лакей до сорока, на сегодня, знаит, довольно, и графа отвели от иконостаса. Я едва успела опустить портьеру и принять скромный вид,- их сиятельство уже передо мною.
Как увидали они меня, тотчас воскликнули: "Господи, да ведь это Алина (мать мою так звали), вылитая Алина!" - и прослезились даже. Стал это он меня благословлять и крестить, а я ему руки целую и тоже слезинку из глаз выжать стараюсь.
Стал мой старик старое прпиоминать, душой умиляться; а я, не будь дура, все под его тон подделываюсь; о деле - ни слова, а все ему разные сказки рассказываю, как мать моя постоянно его вспоминает, молится и сны о нем разные вибит. И откуда это у меня все в ту минуту бралось - сама теперь не постигаю, право!
Размяк его сиятельство совсем, точно кот старый, которому за ухом щекочут. Стал он мне всякие блага сулить; планы разные на мой счет строить. Уж он чуть ли не ко двору меня представлять задумал. Да была, знаешь ли, минута, когда он на место дочери родной меня принять готов был - благо у него своей семьи нет, и жена, и дети - все померли.
Только вижу я, настала, значит, самая настоящая минута. Я вдруг в слезы и говорю ему: "Люблю я одного
290
человека, и если не удастся мне за него замуж выйти, то ничего мне другого на свете не надо".
- Ну что ж, как же граф принял это признание? - спросила я, смеясь.
- Ничего, сперва отнесся сочувственно; стал меня утешать, чтобы я не плакала, обещал за меня постараться; только как узнал он, за кого я замуж собираюсь,- тут другая пошла история! Рассвирепел старик, слышатт ничего не хочет. Сгвсем переменил тон, с "ты" вдруг на "вы" перешел. Уж не зовет меня ни дитяткой, ни ангелочком, а все сударыней величает. "Если, говорит, сударыня, девице приличной случится недостойного полюбить, то родственникам ее остается только одно: бога молить, чтобы он разум ее просветил". Ну, вижу я, плохо дело, совсем уже, было, отчаялась.
Вера вдруг оборвала свой рассказ и замялась.
- Ну, что же, Вера, что случилось? Доскажи, пожалуйста,- приставала я.
Вера покраснела.
- Видишь ли, я, право, и сама теперь не помню, как все это было и что я ему, собственно сказала,- только... только он вдруг понял так, что мне нужно непременно выйти замуж за Павленкова, чтобы грех покрыть и честь мою спасти.
- Ах, Вера! И не стыдно тебе было бедного старика так морочить! - воскликнула я укоризненно. Вера поглядела на меня с удивлением.
- Бедного старика морочить,- передразнила она насмешливо.- Есть чего стыдиться тоже. А ему, небось, не стыдно! При его-то положении и влиянии на государя, сколько бы он мог сделать добра, пользы принесть. А он что? Колотится лбом о землю, в надежде, авось и на небесах отведут ему такое же тепленькое местечко, как и здесь на земле. А о других ему и заботы мало.
291
Ко мне он любовно отнесся, так почему? Потому что рожица моя ему по вкусу пришлась: старые грехи ему напомнила, кровь его старую расшевелила. Очень его за это благодарить стоит. А к остальной-то молодежи, которая гибнет, которую в Сибири гноят, хорошо он относится? Нечего сказать! Сам, небось, на своем веку сколько приговоров подписал!.. Стала бы я его обманывать, если бы с ним было возможно говорить по-человечески. Но ведь этого нельзя. Попробуй-ка я приыти и сказать ему просто,- спасите Павленкова. Он бы ответил: "Не мешайтесь не в свое дело, судрыня" - вот и весь бы был сказ. Ну как тут не обманывать.
Вера расходилась и вся раскраснелась от волнения.
- Ну, продолжай, продолжай, пожалуйста,- торопила я ее.- Дальше как было?
- Да так. Вначале он страх как рассердился; зашагал по комнате и по привычке всех стариков, когда они волнуются, стал бормотать себе под нос, да так громко, что я могла расслышать: "Несчастная девчонка! Забыться до такой степени! Из такой прекрасной семьи! Не стоит она того, чтоб из-за нее хлопотать, а из-за матери придется-таки спасти ее, негодную. Надо будет как-нибудь грех покрыть, чтобы пятна на всю семью не нажить..."
Ходит он так по комнате, все бормочет. А я слушаю, и смех меня берет, а вид приходится иметь такой сокрушенный. Сижу, опустив руки, глаза поднять не смею - ну, словом, Гретхен - и только.
Наконец остановился он это передо мной и говорит строго так и внушительно: "Садись, Вера, и пиши сейчас государю, что припадаешь к его стопам и просишь разрешить тебе выйти замуж за твоего негодного обольстителя. Я берусь передать твое прошение и устроить все так, чтобы не было огласки".
292
Стала я благодарить старика, но он меня отстранил. "Не для тебя, говорит, делаю, а для твоей матери".
Села я писать под его диктовку, но тут, смотрю, опять выходит загвоздка. Диктует он мне прошение, а о Сибири в нем ни слова не упоминает. "А как же, спрашиваю я, Сибирь? Ведь я в Сибирь за мужем пойду". Старик мой даже рассмеялся. "Ну, говорит, этого с тебя не потребуют; грех будет покрыт, а потом живи себе, где хочешь, честной вдовушкой в некотором роде".
Ну уж испугалась же я, скажу тебе, как эти слова услыхала! Что тут делать? Слишком на Сибири настаивать боюсь, нетавно ему это подозрительным покажется и начнет он догадываться, в чем дело. Не знаю просто, как и быть. Только вдруг точно осенило меня. Говорю ему, что от раскаяния, мол, хочу подвиг этот на себя принять, за мужем в Сибирь пойти, чтобы этим грех свой искупить. Ну, это старик мой понял, это в его было духе.
Растрогался он; сказал, что препятствовать мне не станет. "Божье это, говорит, дело!" Благочловил меня даже, отпуская, образок со стены снял, мне на шею повесил.
- Ну а дальше, дальше что же было? - спрашиваю я.
- Дальше уже все, так сказать, само собой устроилось. Вернулась я домой, никому ни слова о том, где была, не говорю. Только не проходит недели, как прибегает ко мне моя квартирная хозяйка, вся красная, запыхавшись, подает мне карточку, а сама чуть может говорить от волнения: "К вам генерал приехал, важняй такой; прислал наверх ливрейного лакея спросить, дома ли барышня, очень нужно их видеть; а сам внизу в коляске сидит, дожидается".
Смотрю я, на карточке стоит: "Son excellence le
293
prince Gelobitzky'*, а внизу карандашом приписано: "de la part du Comte Ralof"**, ну, я сейчас догадалась, по какому он делу приехал. "Проси",- говорю. Хозяйка моя совсем растерялась: "Ах, батюшки-светы! Квк тут быть! Генерал такой деликатный! А у нас не прибрано! Да как на беду еще щи сегодня к обеду варим; по всему дому дух капустный идет, так что упаси боже!" - "Ну, говорю, ничего! Будет генерал знать, что мы щи едим. Проси, все равно".
Вот слышу я, подымается генерал по лестнице, а она у нас и темная, и узенькая, и старенькая, так и скрипит под ним; поминутно он саблей за перила цепляет. Ребятишки, какие были в доме, все повыскочили; подойти близко не смеют, а стоят, засунули пальцы, кто в рот, кто в нос, и смотрят на него, как на зверя дикого.
Вот вошел ко мне генерал, нестарый еще, так, средних лет, щеголеватый; усы длинные, с проседью, стоят прямо,- видно, напомажены; духами от него так и разит. Отродясь, я думаю, не приходилось ему в такой обстановке быть, только, как светский человек, он и виду не дает, что ему это не в привычку. Хозяйка заторопилась, подставила ему кресло деревянное с обитой ручкой. Он - ничего, как будто и не заметил, сел так развязно, как в любой великосветской гостиной, каску на колени поставил, ногу вперед вытянул, обращается ко мне с любезной улыбкой и говорит: "C'est bien a la princesse Vera Barantzof, que j'ai l'honneur de parler?"*** "Да,- говорю я,- она самая и есть". Махнул он хозяйке рукой,
_______________
* "Его сиятельство князь Жлобицкий" (фр.).
** "От графа Ралова" (фр.).
*** "Я имею честь разговаривать с княжной Верой Баранцовой?" (фр.)
294
чтобы она нас однихх оставила, нагнулся ко мне, принял конфиденциальный вид и говорит, что прислал его ко мне сам государь узнать, правда ли, что я желаю за политического преступника Павленкова замуж идти и за ним в Сибирь следовать? "Правда",- отвечаю я.
Вот и начал он меня урезонивать. Как это можно такой молодой, прекрасной девице, красавице такой, губить себя! Да подумала ли я о том, что делаю! Я, русская дворянка, выйти замуж за жида-перекреста, за госуарственного преступника! У детей моих не будет ни имени, ни звания! Сами жр они меня попрекнут, когда вырастут!
"Обо всем этом я уже думала и передумала,- говогю я,- а все же решения своего не меняю".
Видит генерал, что я на своем стою. Скорчи
Страница 18 из 19
Следующая страница
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 19]
