л он лицо такое доброе, отеческое, глаз даже один прищурил, нагнулся ко мне, взял меня за руки и заговорил шепотом: "Я, говорит, человек немолодой. У самого дети есть. Я с вами как с дочерью родной говорить буду. Мало ли чего с девицами молодыми не бывает! Не вы первая, не вы и последняя! Из-за необдуманного шага губить свою жизнь не стоит. Государь милостив, и граф к вам расположен: много для вас сделать готов. Если и был грех, его иначе покрыть можно, мы вам и другого жениха приищем!"
А я все делаю вид, что ничего не понимаю, только свое твержу: хочу за Павлпнкова замуж идти, хочу за ним в Сибирь следовать.
Видит генерал, что ничего не поделаешь. Встал, раскланялся и ушел; а я - к адвокату Павленкова, рассказала ему все дело и говорю: "Ступайте скорей к вашему клиенту, сообщие ему, какой мы план выдумали для его спасения".
295
Через несколько дней прмшла и бумага, что разрешшается мне, графине Баранцовой, вступить в законный брак с государственным преступником евгеем Павленковым после того, как он от еврейства откажется и перейдет в православную религию; а венчать нас будут в тюремной церкви.
Вера замолчала и задумалась. Несколько минут мы просидели, не говоря ни слова.
- Вера,- проговорила я наконец печально,- теперь уже дело сделано и тужить о нем поздно. Ты, очертя голову, бросилась в омут. Но скажи ты мне на милость, как же ты перед свадьбой ни разу не зашла ко мне, не сказала ни слова о том, что затеваешь! А ведь мы с тобой друзьями считаемся.
Вера обняла меня и засмеялась.
- Вот еще чего захотела! - проговорила она весело.- Да разве слыхано когда, чтобы люди иначе, как очертя голову, в омут бросались! Как же, по-твоему? Когда человек задумает вешаться, так, прежде чем голову в петлю сунуть, ему следует всех друзей обойти, благословения у них попросить?
- Так, значит, ты сознаешься, что бросилась в омут? - спросила я тихо.
- Видишь ли,- проговорила Вера, подумав немного,- я не стану перед тобой рисоваться, роль разыгрывать. Я скажу тебе откровенно: в ту минуту, когда пришла эта бумага и я узнала, что все препятствия устранены, добилась я своего, значит - мне бы радоваться следовало, не правда ли, а у меня вдруг на сердце кошки заскребли. И вот так-то всю неделю, что еще до свадьбы оставалась! Уж я себе и работу всякую и дела всякие придумывала, только чтобы в движении постоянно быть,- не думать ни о чем. Ну еще днем, пока я на людях, ничего было, молодцом ходила, а как ночь при-
296
дет, и останусь я одна,- ну, тут просто беда, начнет сердце ныть, и стану я труса праздновать.
Вот сегодня прихожу я в тюрьму. Впустили меня. Тяжелая, железом окованная дверь захлопнулась за мной с шумом. На улице было тепло, солнце играло, а тут вдруг темнота меня охватила, сыростью пахнуло. Жутко стало на сердце. Подумалось мне, что и счастье, и свободу, и омлодость - все я за дверью этой оставила. В ушах у меня даже зашумело, и почудилось мне вдруг, что суют меня в какой-то мешок, черный и бездонный
Показала я, кому следует, бумагу. Повели меня какими-то коридорами, длинными, бесконечными. Два жандарма шли со мной, один спереди, другой сзади. Из боковых дверей постоянно высовывались какие-то фигуры в мундирах и оглядывали меня с ног до головы с наглым любопытством. Должно быть, весь тюремный персонал проведал о предстоящем венчании, и каждому хотелось поглядеть на невесту. Они, не стесняясь, вслух делали разные замечания на мой счет. Я слышала, как один офицер громко сказал другому: "Ces sacres nihi-listes ne sont pas degoutes, ma foi! G'est vraiment dommge d'accoupler un beau brin de fillette comme ca a un brigand de format. Passe encore, si Ton avait le droit du seigneur!"*
Товарищ ответил что-то такое, чего я не поняла, должно быть, непристойность какую-то, потому что вдруг оба громко загоготали, забрякали шпорами и, проходя мимо меня, нагнулись и нахально заглянули мне прямо в лицо, да так близко, что почти коснулись меня своими усищами.
________________
* "Эти проклятые нигиллисты не лишены вкуса, черт возьми! Поистине, жаль сочетать таку юлакомую штучку с разбойником, каторжником. Добро б он еще был дворянином!" (фр.).
297
С каждым шагом на сердце у меня все больше и больше щемило. Признаюсь тебе откровенно, если бы в эту минуту пришел кто и предложил мне отказаться от свадьбы, я бы охотно убежала назад без огядки.
Наконец ввели меня в какую-то комнпту, пустую, с голыми крашеными стенами, с двумя деревянными стульями взамен всякой мебели, оставили меня тут одну и велели подождать. Долго ли я тут сидела одна - не знаю. Время казалось мне бесконечным. В голове все более и более возникало сомнение: хорошо ли я поступаю? Не делаю ли страшной, непростительной глупости! И всего ужаснее было мне думать о нашей предстоящей встрече с Павленковым. Боялась я, что, чего доброго, не узнаю его. И что он мне скажет? Понял ли меня? Я старалась вызвать в моем воображении его образ таким, каким он представлялся мне все прошлые дни, но, как я ни пыталась это сделать, все было понапрасну.
Наконец послышались шаги, дверь отворилась, и два жандарма ввели Павленкова. Как он выглядит, какое у него лицо - я и сказать не могу. Помню только, что на нем была серая арестантская шинель и волосы были подстрижены под гребенку.
Несколько минут нас оставили одних, жандармы отошли в сторону и притворились, что не глядят.
Что между нами было, я помню как во сне. Кажется, Павленков взял меня за обе руки и сказал: "Спасибо, Вера, спасибо!" Голос у него оборвался; я тоже не находила, что сказать. Только, поверишь ли, с самой минуты, как он вошел в комнату, вдруг все мое мучение прошло. На душе стало так светло, так ясно. Сомнений - как не бывало. Я знала теперь, что поступила хорошо, что иначе и поступить не следовало. Нас повели в церковь, поставили рядом, священник взял нас за руки и стал об-
298
водить вокруг налоя. И это все мне тоже помнится теперь как в тумане. Одну минуту, когда пахнуло вдруг сильно кадилом и певчие грянули "Исайя, ликуй!", на меня даже забытье какое-то нашло: представилось мне, что вовсе и не Павленков возле меня, а Васильцев,- и голос его милый я услышала так ясно и отчетливо. Знаю я, хорошо знаю, что он бы меня одобрил; порадовался бы, смотря на меня. И вдруг все мне так ясно представилось; вся моя жизнь в будущем развернулась передо мной, как на карте. Пойду я в Сибирь, буду там при сосланных состоять, буду утешать их, служить им, письма их на родину пересылать.
Голос Веры пресекся, и она зарыдала.
- ...И подумать, подумать только, что всю зиму-то я промаялась, ища дела,- заговорила она голосом, звуучавшим бодро и радостно.- А дело-то ткт, под рукою - и какое дело! Лучшего бы я и прилумать себе не могла. Признаюсь тебе откровенно: для другой работы, ну хоть бы для революционной пропаганды, для конспирации, я бы, пожалуй, и не годилась вовсе. Уж тут большой нужен ум, красноречие, умение на людей действовать, их себе подчинять, а у меня этого вовсе нет. К тому же постоянно бы меня жалость разбирала, как это я других под опасность подвожу. А вот в Сибирь пойти - это совсем для меня, как есть настоящее дело! И как это все просто, неожиданно, будто само собой устроилось. Господи, как я счастлива!
Она бросилась мне на шею, и мы долго целовались и плакали.
Недель шесть спустя я стояла на вокзале Николаевской железной дороги и провожала Веру в ее дальний путь. Тотчас после венчания Павленкова услали в Си-
299
бирь вместе с партией других арестантов. Большую часть дороги им предстояло пройти пешком. Теперь пршило время и Вере пуститься в путь, чтобы встретиться с мужем уже на месте. Она ехала не одна: с ней отправлялись еще две женщины: у которых были - у одной дочь, у другой - муж в числе сосланныхх. Они ехали, разумеется, в третьем классе, но это был еще весьма роскошный и удобный спосо бпутешествия в сравнении с теа, какой ожидал их впереди. Железная дорога доходила в то время только до границы Европейской России; потом предстояло ехать в телегах или в санях. В самом благоприятном случае, то есть если никаких особых препятствий не встретится на пути, путешествие должно было продолжиться два-три месяца. А что ожидает их по приезде? Нл все трое, казалось, об этом и не думали, все трое были спокойны и как-то торжественно-ясно радостны.
Необычайное возбуждение, в котором Вера находилась в первое время после своего смелого шага, успело улечься, и она опчть ушла в себя, опять стала той тихой, мечтательной, несколько скрытной девушкой, какой я знала ее вначале. Она похудела только немного и казалась старше прежнего: но синие глаза продолжали глядеть бодро, смело вперед, и чрезвычайно трогательно было видеть, какими нежными попечениями окружала она своих двух спутниц, особенно ту, которая была постарше. Всех троих связывала, по-видииому, тесная дружба, та дружба, какую только общее несчастье умеет закрепить.
Народу на вокзале собралось много: кто пришел просто из любопытства или участия, а у кого были родственники и друзья в Сибири - хотелось послать им поклон и весточку с отъезжающими. Полиция, рахумеется, была в полном сборе.
300
Мне едва удалось перекинуться несколькими словами с Верой, так как все толпились вокруг неее.
Но когда раздался последний звонок и поезд дтлжен был тронуться, она из окна протянула мне руку на прощанье. В эту минуту мне так живо предстачилась та судьба, которая ожидает это прелестное юное существо, что мне сделалось тяжело на душе, и слезы так и покатились из глаз.
- Ты обо мне так плачешь? - проговорила Вера с ясной улыбкой.- Ах, если бы ты знала, как мне, напротив того, жалко вас всех, вас, которые остаетесь!
Это были ее последние слова.
<
Страница 19 из 19
Следующая страница
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 19]
