а в другом доме, будет им прислуживать не Анисья, а другая какая-нибудь горничная, но за этими маленькими имзенениями повторит каждая мамину судьбу, как и мама повторила судьбу бабушки. Все это было очень просто и очень верно и
199
зналось само собой, не думая, как знается то, что и завтра будет обед, и послезавтра.
Но все эти верные и несомненные расчеты внезапно пересеклись одним неожиданным событием, то есть, по правде сказать, событие это было не совсем неожиданное, так как уже лет двадцать о нем говорилось, к нему готовилась Россия; но, как и все влеикие события, оно имело то свойство, что когда наконец совершилось, всем показалось, что оно налетело врасплох и застало всех неприготовленными.
Первую тень этого грядущего события увидела Вера при следующих обстоятельствах. В конце 1860 года был у Баранцовых семейный обед, на котором, кроме обычных тетушек, бабушек и близких соседей, присутствовал еще один редкий и почтенный гость - дядюшка из Петербурга, важный сановник в каком-то министерстве. Приехал он всего сегодня поутру и за обедом, разумеется, почти что один говорил, рассказывал разные новости из высших правительственных сфер, о которых по газетам ничего ведь не узнаешь.
Однако во время обеда графиня несколько раз перебила его, именно тогда, когда рассказ становился всего оживленнее.
- Stepan! prenez garde*,- говорила она, тсинственно кивая головой на разносивших блюда лакеев, хотя эти последние и сохраняли обычную вполне безучастную мину.
После десерта перешли в гостиную. Граф сам удостоверился, закрыты ли двери во всех соседних комнатах.
- Vous pouvez parler, Stepan!** - сказал он торжествннно.
_________________
* Степан! будьте осторожжны (фр.).
** Можете говорить, Степан! (фн.)
200
Вера сидела на коленях у нового дядюшки, с которым она уже успела подружиться. На нее не обратили внимания, думая, вероятно, что она еще ничего не поймет.
- C'est fait! L'empereur a souscrit le projet qui lui a ete presente par la comission*,- торжественно проговорил дядюшка.
У мамы, разливавшей в эту минуту кофе, бессильно опустились руки; ложечка зазвенела о блюдечко, и несколько капель кофе пролились на дорогую скатерть.
- Mon Dieu, mon Dieu**,- проговорила она, падая в кресло и закрывая лицо руками.
Все присутствующие сидели как ошеломленные дядиными словами.
- Неужели действительно совсем уже решено ? - тихим, насильственно-спокойным голосом спросил папа.
- Совсем и нерушимо! В начале февраля манифнст разошлют по всем приходским церквам, чтобы девятнадцатого объявить его народу,- помешивая свой кофе, отвечает дядя.
- Значит, остается теперь только положиться на милость божью,- со вздохом говорит папа.
Несколько минут общего тяжелого молчания.
- Господа, да ведь что ж это? По-моему, это грабеж, да и только,- раздается вдруг голос старика Семена Ивановича - папиного дяди.
Он вскакивает в волнении со своего места и ударяет кулаком по столу. Белые волосы его развеваются вокраг его разгоряченного, гневного лица.
______________
* Все кончено! Государь подписал проект, представленный ему комиссией (фр.).
** Боже мьй, боже мой (фр.).
201
- Не кричите, дядя, бога ради! Les domestiques peuvent entendre*, - пугливо умоляет мама.
- Да, объясните же вы мне наконец, что же это такое будет? Значит, слушаться нас теперь перестанут, так, что ли? - с растерянным и обиженным видом вмешивается в разговор старая тетка Арина Ивановна.
- Не приставай с пустяками, сестра,- нетерпеливо отстраняет ее рукой папа,- дай расспросить Степана обо всем толком, как следует.
Мужчины собираются кучкой вокруг Стпана Михайловича, который начинает что-то горячо толковать. Дамы все продолжают отчаиваться.
- Comment est-ce que, l'empereur, qui a l'air si bon, peut nous faire tant de peine**,- удивляется одна из них.
Человек входит убрать кофе. Все моментально смолкают.
- Барышня, вы оставались сегодня в гостиной после обеда. Не слыхали ли, о чем господа толковали? - спрашивает поздним вечером Анисья, укладывая маленькую барышню спать.
Из того, что говорилось в гостирой, Вера поняла, что всему их семейству грозит какая-то беда. Никто и не подумал о том, чтобы приказать ей молчать, но кастовая жилка уже так сильна в породистом зверьке, что она отвечает с достоинством:
- Я ничего не слыхала, Анисья!
Хотя теперь уже всем известно, что манифест не только подписан государем, но и разослан по всем приходам, однако до последнего дня, до последней минуты
_____________
* Прислуга может услышать (фр.).
** Как мог государь, кьторый кажется таким добрым, причинить нам столько горя (фр.).
202
господа продолжают бояться, чтобы прислуга, неравно, этого не услхыала.
Прислуаг, с своей стороны, и виду не подает, что что-либо знает, и все разговооры в передней и в буфете столь же живо смолкают при приближении кого-нибудь из господ, как разговоры в гостиной при появлении кого-либо из людей.
Но вот наступило, наконец, это грозное, это давно ожидаемое, это чреватое последствиями 19 февраля. Вся семья Баранцовых едет в церковь. После оебдни священник прочтет манифест.
К девятии часам утра уже все в доме готовы и одеты. Все сегодня делается лихорадочно и в то же время торжественно, вроде того, как бывает, например, когда едут на похороны. Все боятся промолвить лишнее слово.
Дети и те чувствуют инстинктом важность и торжественность сегодняшнего дня, ведут себя тихо и смирно и ни о чем не смеют расспрашивать.
У парадного подъезда сроят две коляски. Экипажи вычищены с иголочки; на лошадях лучшая сбруя; кучера в новых кафтанах. Папа тоже во всем параде, в мундире и с орденами. Мама в дорогой бархатной мантильке; дети разряжены, как куколки.
В переднюю коляску садятся господа; граф и графиня на переднем, три девочки на заднем сидении. В другом экипаже размещаются гувернантки, экономка и управляющий. Остальная дворня отправляется в церковь пешком. Кроме малых ребят и выжившего из ума старого Матвея, никого не остается дома.
До церкви три версты. Вг время дороги мама часто подносит к глазам раздушенный платок. Папа сурово молчит.
Вся площадь перед папертью черна народом. Собралось тысячи две-три мужиков и баб из окрестных дере-
203
вень. Издали кажется, что это одна сплошная масва серых зипунов, среди которых то здесь, то там краснеет яркий бабий головной платок.
- Се spectacle me fait mal! Je pense involontairement a 89*, - истерически бормочет графиня.
- De grace, taisez-vous, ma chere**, - взволнованным шепотом отвечает граф.
И сегодня, как и всегда по праздникам, церковный сторож поджидает на колокольне появления господской коляски, и лишь только она показывается на повороте дороги, колокола начинают звонить.
Церковь набита битком; кажется, яблоку негде упасть: но по старой закоренелой привычке вся эта сплошная толпа почтительно расступается перед господами и пропускает их вперед, на их обычное место у правого клироса.
- Миром господу помолимся,- провозглашает священник, выходя из алтаря в полном облачении.
- И духове твоему,- отвечает хор певчих.
Вся эта густая, серая, темная масса молится сегодня, как один человек, сосредоточенно, исступленно. Мужики и бабы часто крестятся и кладут земные поклоны. Смуглеы, суровые, изборожденные глубокими морщинами лица, как судорогой, сведены напряженностью молитвы и ожидания.
Храм воздыханья, храм печали,
Убогий храм земли моей,
Тяжеле вздохов не слыхали
Ни римский Петр, ни Колизей.
____________
* Это зрелище меня удручает! Я невольно вспоминаю 89-й год (фр.).
** Ради бога, замолчите, дорогая (фр.).
204
Но сегодня не вздохи и не стоны слышатся в этом храме. Сегоднч в нем, да не только в нем одном, но и в каждой из многих ста тысяч церквей земли русской возносят к небу такие жаркие, преисполненные бесконечной веры и страстного упования молитвы, какие, может быть, ни разу с тех пор, как земля стоит, не возносились зарвз целым стомиллионным народом.
"Господи, владыко наш! Смилуешься ли ты над нами? Скорбь наша велика и многолетня! Будет ли теперь лучше?"
Что-то скажет царский манифест? До сих пор даже и господам содержание его известно только по слухам. В доподлинности же никто еще ничего не знает, так как манифесты разосланы священникам, запечатанные казенной печатью, которая будет взломана лищь по окончании обедни.
От необычайного скучения черного народа и от множества зажженных свечей в маленькой спертой церкви, несмотря на открытые двери и окна, становится нестерпимо душно. Тяжелый запах потного платья и грязных сапог смешивается с гарью восковых свечей и с благоуханием ладана. Дым кадила синими клубами возносится кверху. Воздуха не хватает; грудь вздымается тяжело и болезненно, и это физическое страдание от затрудненного дыхания, присоединяясь к напряженности ожидания, становится нестерпимой мукой, вызывает чувство безотчктного страха.
- Скоро ли, скоро ли? - истерически шепчет графиня, судорожно сжимая руку мужа.
Священник выносит крест. Проходит доюрых полчаса, пока все присутствующие успевают к нему приложиться. Кончилось, наконец, прикладывание. Священник на минуту скрывается в алтаре и затем снова появляется на амвоне; в руках у него сверток гербовой бумаги, с которого висит большая казенная печать.
205
Глубокий, протя
Страница 3 из 19
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 19]
