жный вздох проносится по церкви, словно вся толпа вздохнула зараз, одной грудью. Но в эту минуту поисходит неожиданное замешательство. Огромное большинство народа, которому не удалось пробраться в церковь, спокойно оставалось на паперти, пока шла обедня, но теперь терпения не хватает. В открытой настежь двери толпа делает дружный и неожиданный натиск вперед, происходит нечто невообразимое. Люди, стоящие впереди, кучами валятся на ступентки амвона. Крики, ругательства, стоны, визг детей.
- Mon Dieu! mo Dieu! prenez pitie de nous!* - чуть не плачет графиня, хоря ей, под защитой клироса, и не грозит никакой опасности. Дети тоже вне себя от страха.
Через несколько минут порядок в церкви восстановлен. Снова безмолвная, напряженная, благоговейная тишина. Все слушают жадно, сдерживая дыхание, порой только вырвется глухой, сдавленный свист из груди старика, страдающего одышкой, или заплачет грудное дитя: но мать так поспешно, так испуганно принимается его укачивать, что ребенок смолкает моментально.
Священник читает медленно, нараспев, растягивая слова, так же, как он читает евангелие.
Манифест написан канцелярским, книжным языком. Мужики слушают, не переводя духа, но, как они ни напрягают свои головы, из этой грамоты, решающей для них вопрос - быть или не быть, одни отдельные слова доходят до их понимания. Общий смысл остается для них темным. По мере того как чтение приближается к концу, страстная напряженность их лиц мало-помалу исчезает и заменяется выражением тупого, испуганного недоумения.
Священник кончил чтение. Мужики все еще не знают
______________
* Боже мой! боже мой! будь милостив к нам! (фр.)
206
наверное, вольные они или нет, и гоавное,- жгучий, жизненный для них вопрос,- чья теперь земля? Молча, пноурив головы, толпа начинает расходиться.
Господская коляска подвигается шагом среди кучек народа. Мужики раздвигаются перед ней и снимают шапки, но не кланяются, как бывало, в пояс и хранят странное, зловещее молчание.
- Ваше графское сиятельство! Мы ваши, вы наши! - раздается вдруг среди общей тишины смелый, пьяный голос, и ледявый мужичонка, в изодранном тулупе, без шапки, уже успевший нализаться, пока шла обедня, бросается к коляске, стремясь на бегу прикоснуться губами к господской ручке.
- Не суйся! - злобно отстраняет его рослый парень с угрюмым, мрачным лицом.
Вечером того же дня вся семья Баранцовых собрана в маленькой гостиной графини. Кроме домашних и m-lle Julie, тут еще и тетушка Арина Ивановна и дядюшка Семен Иванович. В обыкновенное время все сидят по вечерам в разных комнатах, но сегодня чувство общей беды заставляет всех держаться вместе, тесной кучкой. Мама лежит на кушетке в мигрени. M-lle Julie прикладывает ей свежие компрессы к вискам. Папа, заложив руки за спину, расхаживает по комнате мрачный и задумчивый. Дядюшпа забился в угол и глубокомысленно сопит. Тетушка раскладывает гранпасьянс, время от времени громко вздыхая.
На дворе поднялась к вечеру страшная метель; в трубе словно живой кто-то возится и завывает тоскливо и протяжно.
Вдруг налетит порыв ветра, хлопнет ставней, загремит железными листами на крыше. Грпфиня всякий раз взюрогнет и привскочит на кушетке. В комнате становится все темней и темней. Ампель на столе, как ее ни
207
заводи, горит тускло и копотно; очевидно, следовало бы подлить масла. Но все делают вид, будто этого не замечают. Прислуга вся сегодня разбежалась куда-то, и никому не хочется встать и позвать лакея.
- Мужики у лесковского барина намедни дом спалили! - выговаривает неожиданно тетушка.
- И не то еще спалят! - слышится из угла зловещее карканье старого дяди.
- Да, заварили кашу! - продолжал он через несколько минут унылым, пророческим голосом.- Посмотрим, каково ее будет расхлебывать. Пусть вот она,- он указывает рукою на m-lle Julie,- порасскажет нам, каково было у них в восемьдесят девятом году.
- Mon Dieu! mon Dieu! que l'avenir est terridle*,- нервно шепчет мама.
- Полноте вздор болтать! Русский мужик не якобинец.- Папа говорит спокойно, ободряюще, но видно, что тон этот напускной, что он сам далеко не спокоен.
- Ах нет, Michel, мужик наш зверь, мужик наш хуже французского! - Мама в волнении привстает на кушетке и опирается на локоть.- Ты ведь знаешь, что мужики нас ненавидят...
В соседней комнате скрипит дверь. Все вздрагивают и пугливо оглядываются. У мамы вырывается испуганное "ах!".
Это пришел Степан доложить, что чай подан.
Вере пора ложиться спать. В детской никого нет. Она отворяет дверь в коридор. Снизу из людской, где ужинают люди, доносятся неясные звуки голосшв, звон ножей о тарелки, раскаты хохота.
Вере строго заирещено бегать в людскую ;но сегодня о ней забыли. Ей и страшно, и хочется взглянуть, что-то
______________
* Боже мой! боже мой! как ужасно будущее (фр.).
208
там делается. Несколько минут она стоит в нерешительности; но она не робкого десятка; любопытство берет верх, и она стрелой пускается вниз, в подвальный этаж.
Там идет пир горой. Поутру настроение духа прислуги было сдержанное, даже несколько подавленное; боязно было еще верить; но к вечеру диапазон повысился. За ужином откуда-то взялась водка; все подпили, сдержанности не осталось и помину. У всех пылают лица, глаза подернулись воагой, волосы растрепаны.
Запах щей и ржаного хлеба, смешанный с тяжелыми парами водки и с едким, разъедающим глаза дымом махорки, нестройные звуки гармоники, пьяные голоса, покрывающие друг друга,- вот что охватило Веру при входе в людскую. При появлении барышни все внезапно стихло и подтянулось; но только на минуту; скоро опять поднялся шум.
- Барышня, а барышня! Подь-ка сюда! Не бойсь! - послышался пьяный голос кучера.- Что, господа наверху плачут, чай? Жаль им, что тиранить-то нас им больше не дадут?
- Неправда! Неправда! Вас никто не тиранил. Папа с мамой добрые!
Эти слова криком вырываются у Веры. Она в бессильном гневе топает ногой о землю. Баранцовская кровь проснулась. Ей бы хотелось ударить, прибить этих бесстыжих холопов. Негодование и обида совсем заглушили в ней страх.
- Не тиранили! Как же! А дедушка-то ваш покойный мало на своем веку людей изувечил? Зачем он Андрюшку-столяра не в очередь в солдаты сдал? Зачем он девку Аринью на скотный двор сослал? - раздаются с разных сторон несколько голосов разом.
Гармоника смолкла. Вся дворня собралась кучкой, и посыпались рассказы про доброе старое время, рас-
209
сказы страшные, возмутительные, какие и во сне не грезились Вере.
- Но ведь то был дедушка, а папа с мамой добрые! Вера не кричит теперь; она говорит тихо, сквозь слезы, пристыженням голосом.
Минутное молчание.
- Да, молодые господа ничего себе, добрые! - как бы нехотя соглашаются несколько человек.
--Это теперь наш барин присмирел, а как холостым был, и он-таки порядком над нами, девками, надругался,- злобно замечает старая подпившая ключница.
- Безбожники вы! Греховодники! Ребенка малого не жалеете! - раздается вдруг гневный, негодующий голос няни.
Она уже давно хватилась своей питомицы и бегала за ней по всему дому, но ей и в голову не приходило искать ее в людской.
Долго не может уснуть в эту ночь Вера. Новые, страшные, унизительные мысли бушуют в ее голове. Она саам не могла бы объяснить хорошенько, чего ей так жалко, почему ей так горько, так мучительно стыдно. Она только лежит в своей постельке и плачет, плачет. А снизу, из подвального этажа, все доносится топанье ног, нестройные звуки гармоники и пьяные, бессвязные взвизгивания плясовой песни.
III
После эмансипации все в доме сразу переменилось. Доходы с имения так уменьшились, что пришлось все хозяйство поставить на иную ногу. Староста из молодца внезапно превратился в мерзавца; то и дело грубил ба-
210
рину, во всем находил затруднения и никогда не приносил денег в срок. Надо было его отставить и взять нового, но с этим все пошло еще хуже. Чуть ли не каждый день словно из земли вырастали старые векселя и обчзательства, подписанные графом так давно, что он и забыть о них успел. При виде всякого нового векселя граф выходил из себя, кричал о подлоге, но платить все-таки приходилосо. Скоро явилась необходимость продать и Митино, и Степино, и заливные луга, и лес; остались одни только Борки с незначительным клочком земли. Главная беда была в том, что покумать именья теперь мало было охотников, и все шло за полццены.
Большую часть дворни пришлось распустить; та же прислуга, которая осталась в доме, с детства привыкла к лени и безделью и теперь ворчала с утра до ночи на то, что ей прибавилось работы. У господ сердиться и "быть не в духе" сделалось нормальным состоянием. Между собой они тоже постоянно ссорились; но теперешние ссоры так же мало походили на прежние, как холодный обложной осенний дождь мало походит на хороший весенний ливень. Не из-за ревности ссорились теперь граф с графиней, а из-за денег, не из-за чего иного, как из-за денег. Всякий раз, когда графиня приходила просить денег на хозяйство, граф осыпал ее упреками за расточительность, небрежность, отсутствие порядка. Ни один заказ нового платья ей самой или дочкам не обходиься без домашней сцены. С другой стороны, стоило графу заикнуться о поездке в город или к кому из соседей, чтобы у графини тотчас разыгрались нервы; но не хорошеньких соседок опасалась она теперь, а того, что мцж проиграется в карты или иначе как-нибудь истратит деньги.
С каждым днем дела шли хуже и хуже. Приходилось отказываться от одной прихоти за другой, но денег все-
211
<
Страница 4 из 19
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 19]
