LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Софья Ковалевская ЗНАКОМСТВО С Ф. М. ДОСТОЕВСКИМ Страница 5

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    бряцанье бубенчиков. Бор тянулся по обеим сроронам дороги, темный, таинственный, непроницаемый. Вдруг, при выезде на полянку, из-за леса словно выплыла луна и залила нас серебристым светом, да так ярко ит ак неожиданно, что нам даже жутко стало.

    После нашего объяснения в Петербурге с сестрой мы уже не касались никаких сокровенных вопросов, и между нами все еще существовало точно стеснение какое-то, что-то новое разделяло нас. Но тут, в эту минуту, мы как бы по обоюдоому соглашению, прижались друг к другу, обнялись и обе почувствовали, что нет больше между нами ничего чуждого и что мы близки по-прежнему. Нас обеих охватило чувство безотчетной, беспредельной жизнерадостности. Боже! как эта лежащая перед нами жизнь и влекла нас, и магила, и как она казалась нам в эту ночь безгарнична, таинственна и прекрасна.















    Достоевский часто рассказывал нам планы задуманных им романов, а иногда сцены и эпизоды из своего поршлого.

    -- Да, поломала-таки меня жизнь порядком,-- говаривал он бывало,-- но зато вдруг найдет на нее добрый стих, и так она меня вдруг примется баловать, что даже дух у меня от счастья захватывает.

    Одним из самых светлых воспоминаний Достоевского были, по его словам, воспоминания, связанные с появое-

    173



    нием в свет его первого романа "Бедные люди". Начал он его писать очень молодым, еще будучи учеником в инженерном училище, но кончил в 1845 г., года два после выхода в офицеры.

    В это время в русской литературе господствовало направление, совершенно противоположное тому, которое за границей привыкли связыватть с представлением о русских романистах.

    Натурализм, сказавшийся сначала в поэзии (в романе в стихах "Евгений Онегин" Пушкина и в знаменитой драме Грибоедова "Горе от ума") и затем достигший такого блестящего расцвета в сочинениях Гоголя, был на время забыи; вскоре после Пушкина в 1837 г. в литературе проявились совершенно обратные течения. Сам Гоголь впаб в мистицизм, граничивший с умпомешательством, отрекся от всех своих прежних убеждений и в припадке меланхолии сжег рукопись третьей части своих "Мертвых душ". В Петербурге образовался кружок литераторов, которому удалось захватить на время все влияние в свои руки и затормозить дело своих великих предшественников. Культ гения и презрение к толпе -- было лозунгом этогр кружка.

    "Все человечество, взятое как целое, глупо и ничтожно,-- рпоповедовали они.-- Роль толпы -- служить лишь удобрпнием, на котором могут вырасти несколько отдельных выдающихся личностей. Таких избранников судьбы, "гениев", ради которых существует все человечество, является, быть может, два-три в теченир целого столетия; но они составляют "соль земли". Подобно тому, как агава растет в каменистой пустыне и лишь раз в жизни, перед смертью, распускается пышным цветком, так и миллионы людей должны страдать, работать, погибнуть бесследно, прежде чем из среды себя удается выдвинуть гения. Гений носит в груди своей божествен-

    174



    ную искру и в делах своих отдает отчет одному богу. Законы обыкновенной нравственности, обязательные для простых смертных, про него не писаны. Толпа должна бежать за колесницей гения, как послушный раб или как влюбленная женщина, и не беда, если колесница эта в своем торжественном шествии придавит сотни маленьких, темных людей".



    Великий -- расти и возвышайся,

    А низкий -- терпи и умаляйся.



    Вот последнее слово, конечный результат этого культа гения.

    Понятно, что подобное аристократическое учение было как нельзя более с руки "рыцарю самодержавия", как звали иногда императора Николая. Оно освещало и объясняло ему смысл его царствования. Поэтому при дворе новый литеатурный кружок тотчас удостоился благосклонного одобрения, тогда как такие писатели, как Пушкин и Гоголь, только были терпимы.

    Душою этого кружка были Сенковский и Кукольник -- два "гения", творения которых, увы, составляют уже теперь не более как библиографическую редкость, хотя в течение целых десяти лет они польховались такою популярностью, какой достигали лишь немногие из русских писателей

    Кукольник писал высокопарными стихами душепотрясающие драмы, в которых выводил на сцену титанов в человеческом образе. Сенковский же, под псевдонимом барона Брамбеуса, издал в свет томов двадцать романов, которым никак нельзя отказать в остроумии и богатстве колорита, но которые не затрагивают ни одного простого человеческого чувства. Художническая фантазия была в нем разяита до такой степени, что он оставил уже немало описаний путешествий по Центральной Азии, по

    175



    Африке, по Южной Америке, хотя сам, кажется, всю жизнь не выезжал из Петербурга.

    Впрочем, оба "гениальных" друга привлекали на себя внимание публики не только своими литературными произведениями, но и всевозможными эксцентричностями своей частной жизни. Весь Петербург интересовался их многочисленными любовными похождениями и теми роскошрыми пирами, которые они задавали время от времени в редакции издаваемого ими ежемесячного журнаа "Библиотека для чтения".

    Этот журнал служил могущественным орудием для распространения взглядов кружка. Были годы, когда он имел до 50 000 подписчиков, цифра, которой никогда ни прежде, ни после не достигал ни один из толстых журналов в России. Его влияние было громадно в провинции, пожалуй, даже больше, чем в самом Петербурге. Он решал судьбу каждого начинающего писателя и либо сразу выводил человека из ничтожества на путь славы, либо бесповоротно, одним махом пера, клеймил его печатью бездарности.

    В Москве существовала, однако, маленькая горсточка литераторов, сохранивших некоторую самостоятельность. "Последним из могиканов" старых традиций, завещанных Пушкиным и Гоголем, был гениальный, критик Белинский, сочинения которого и теперь поражают глубиною анализа и верностью взгляда. Но голос его долго был гласом вопиющего в пустыне.

    Наконец, около 1845 г., в среде молодежи все более и более стал назревать протест против господствующего в Петербурге аристократического направления в литературе. Поверхностность и неудовлетворительность теорий, проповедуемых партией "Библиотеки для чтения", стала сказываться все яснее, а осязательность и законность

    176



    присвоенного ей себе патента на гениальность стала казаться все более и более сомнительной.

    В воздухе чувствовались уже предвестники близкой перемены. Все жаждали нового слова, новых пророков. В это время к Белинскому явился однажды еще молодой человек Некрасов, которому предстояло сделаться в будущем однис из величайших русских поэтов.

    Однако он сам еще не отдавал себе сознательного отчета в том громадном даре, которым наделила его природа и который не нашел еще своего направления. Он явился к Белинскому не с тетрадью стихов, а с кипою ассигнаций, полученных им от отца, богатого помещика. На эти деньги он предложил старому критику основать журнал "Современник", главная задача которого будет состоять в том, чтобы бороться против "Библиотеки для чтения".

    Белинский согласился с радостью, но теперь представился вопрос, где подобрать подходящих сотрудников, откуда взять свежие, млоодые силы. После блестящего периода Пушкина, Лермонтова и Гоголя в литературе произошел застой, продолжавшийся притом около 10 лет. Один Григорович, литератор очень почтенный, но далеко не гениальный, писал повести. Тургенев, Толстой, Щедрин, Островский -- все кончили свои годы учения, ни один из них еще не вступил на литературное поприще, поэтому вопрос о сотрудниках сильно затруднял новых издателей.

    Вот в это-то самое время окончил Достоевский своих "Бедных людей" и послал в "Современник". Однако, отослав рукопись, он тотчас же сам и раскаялся. С ним произошел тяжелый психологический процесс, который, вероятно, пришлось пережить всякому автору: пока он писал свой роман, он сам восхищался им и верил, что происходит нечто великое и гениальное. Но лишь только

    177



    рукопись была окончена и отослана в редакцию, как на него влруг нашло сомнение и разочарование. Все недостатки романа ярко выступили перед ним, все в нем показалось ему бледным, нчитожным. Он почувствовал отвращение к собственному детищу и устыдился его.

    По всей вероятности, нет автора ,которому не пришлось бы хоть раз в жизни пережить подобный же психологический процесс. Но при нервности и мнительности Достоевского процесс этот достиг в нем ужасного развития. "Осмеет Белинский моих "Бедных людей"",-- почти со слезами говорил он себе и чувствовал при этом такое озлобление. И эти переходы от уверенности к подавленному состоянию духа в первые дни после отсылки рукописи дошли в нем до таких размеров, что он просто закутил с горя.

    "Всю ночь,-- рассказывал Достоевский своим приятелям,-- провел я в разгуле, грязном, дешевом, без удовольствия, так просто, с тоски, с озлобления какого-то. Было уже четыре часа утра, когда я вернулся домой. Это было в мае месяце, и на дворе была белая петербургская ночь. Я этих ночей никогда выносить не мог, всегда они мне расстраивали нервы и наводии особую, какую-то "подлую" тоску. А уж сегодня и подавно. Вернулся я домой; не спится мне; сел я на открытую раму. Скверно на душе -- ну хоть сейчас иди и топись. Сижу я так, вдруг слышу звонок. Кто бы это мог быть в такую пору?

    Иду отворять. Батюшки... в комнату вбегают Некрасов и Григорович и, не говоря ни слова, принимаются меня обнимать, а я и знаком-то по-настоящему не был, знал их только в лицо.

    Оказывается, они накануне вечером принялись читать мою рукопись, так, на пробу: "с десяти страниц видно будет". Но за первыми десятью последовало еще десять

    178



    и потом еще и еще, пока незаметным образом в один присест не было прочтено все. Когда дело дошло до места, где за гробом Покровского бежит его старик-отец, Некрасов стукнул ладонью по рукописи: "ах, чтоб его"! Оба решили тотчас бежать ко мне: "Что же такое, что спит, мы разбудим его; это выше сна".

    -- Поймите же вы, поймите, что для меня такой их порыв значил,-- говорил Достоевский, сам увлекаясь и почти захлебываясь от восторга при воспоминании.-- У иного успех -- ну хвалят его, встречают, поздравляют. А ведь они прибежали со слезами в четыре часа разбудить, потому что это выше сна!

    Впрочем, как ни дорого было Достоевскому сочувствие Некрасова и Григоровича, но еще важнее для него было мнение Белинского. Его он все еще продолжал побаиваться. Однако и этот строгий критик проникнулся восторгом к "Бедным людям", хотя сначала и отнрсся к ним критически. Некрасов, входя к нему с рукописью, провозгласил: "Новый Гоголь явился". "Ну, у вас Гоголи, как грибы, растут",-- с неудовольствием заметил Белинский.

    Эта неосторожная рекомендация Некрасова так скверно настроила его, что он долго мешкал и не принимался за чтение. Зато, когда он, наконец, прочел рукопись, он тотчас же потребовал, чтобы к нему привели молодого писателя.

    "Шел я к нему с трепетанием сердца,-- рассказывал мне Достоевский,-- и принял он меня чрезвычайно важно и сдержанно. Долго вглядывался в меня молча, словно изучал меня, потом вдруг заговорил: "Да вы понимаете ли сами, что вы такое написали?"

    И так это он строго спросил, что в первую минуту я даже растерялся, не зная, как поня
    Страница 5 из 6 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.