LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Софья Ковалевская ЗНАКОМСТВО С Ф. М. ДОСТОЕВСКИМ Страница 6

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    ть это. Но за этим вступлением последовала такая патетическая тирада, что

    179



    я даже сконфузилсф и подумал: "Господи, да неужели же я в самом деле так велик?"

    Теперь в литературе начался пеирод необычайного движения. В следующем же году выступили в свет со своими пеервыми произведениями Тургенев, Гончаров и Герцен. Сверх того, на литературном горизонте появилось еще много других новых светил, которым, правда, суждено было оказаться впоследствии только блестящими мимолетными метеорами, но которых можно было принять за звезды первой величины.

    В публике проявился теперь необычайный интерес к литературе. Редко когда покупалось в России столько книг и журналов, как в то время. С Запада приходили тревожные вести. Перед 1848 годом вся Европа находилась словно в брожении каком. Всюду чего-то ждали, всюду к чему-то готовились. Идеи свободы, равенства, братства народов носились в воздухе, еще не опошленные и не утратившие своего первого, опьянительного аромата.

    В Петебрурге, особенно между студентами университета и политехниками, заводились многочисленные кружки, имевшие вначале лишь чисто литературную цель. Молодые люди складывались, чтобы сообща выписывать иностранные книги и журналы, и затем сходились друг у друга и читали их вслух. Но вследствие необычайной строгости полиции, запрещавшей безусловно всякие ассоциации, молодые люди, сходясь, должны были окружать себя таинственностью, и именно вследствие этого и приняли скоро такие сходки характер политический.

    Петрашевский, горячий поклонник идей Фурье, человек необыкновенно умный и начитанный, первый задумал связать все эти кружки общею организацией и составить из ниж род тайного политического общества. Впрочем, как видно из официальных документов по делу

    180



    Петрашевского, цели этого общества имели характер чисто теоретический и весьма невинный, особенно если сравнить с позднейшей нигилистической пропагандой.

    Ни покушений на жизнь императора, ни открытых восстаний петрашевцы не замышляли.

    Тайные собрания обсуждали вопросы абстрактные и окружали себя с внешней стороны обрядами необычайно таинственными и почти торжественными: каждый вступащюиы в него должен был принести присягу и подписать "лист отречения", которым отдавал свою жизнь и имущество в руки общества и сам в случае измены обрекал себя на смертную казнь.

    Тайные собрания их с внешней стороны были окружены большой таинственностью, но вопросы, обсуждаемые на них, все имели характер абстрактный, подчас довольно наивный, например: можно ли согласить идеи человеколюбия с убийством шпионов и предателей? Или -- идет ли православная религия с идеями Фурье?

    Достоевский тоже примкнул к обществу Петрашевского. Как видно из впоследствии состоявшегося над ним официального приговора, он обвинялся в том, что на одном из собраний прочел статью о теории Фурье и, кроме того, знал о предположении завести тайную типографию.

    И вот эту-то тяжкую вину Достоевскому пришлось искупить восемью годами каторжной работы.

    23 апреля 1849 г. был роковый день для Петрашевского. Сам Петрашевский и 34 из его товарищей арестованы.

    "Вернулся я 22 апреля вечером, часов около 2 ночи, от одного из наших товарищей,-- рассказывает Достоевский,-- разделся, лег спать и тотчас уснул. Не более как через час я сквозь сон заметил, что в мою комнату во-

    181



    шли какие-то необыкновенные и подозрительные люди. Брякнула сабля, нахально за что-то задевшая. Что за странность? С усилием открываю глаза и слышу мягкий, симпатичный голос: "вставайте!" -- Смотрю: квартальный с красивыми бакенбардами. Но говорил не он: говорил господин, одетый в глоубое с подполковничьими эполетами*.

    -- Что случилось?-- спросил я, привстпвая с кровати.-- "По повелению"...-- Смотрю: действительно "по повелению".

    В дверях стоял солдат, тоже голубой. "Эге! Да эоо вот что!" -- подумал я.

    -- Позвольте же мне,-- начал я было.

    -- Ничего, ничего, одевайтесь. Мы подождем-с,-- перебил меня подполковник еще более симпатичным голосом.

    Пока я одевался, они потребовали все книги и начали рыться,-- немного нашли, но все перерыли. Бумаги и письма аккуратно связали веревочкой. Пристав обнаружил при этом много предусмотрительности; полез в печку и пошарил моим чубуком в старой золе. Жандармский унтер-офицер по его приглашению стал на стул и полез на печь, но оборвался с карниза и громко упал на стул, а потом со стула на пол. Тогда прозорливые господа убедились, что на печи ничего не было.

    Мы вышли. Нас провожала испуганная хозяйка и человек ее Иван, хоть и очень испуганный, но глядевший с кккою-то тупою торжественностью, приличной событию.

    У подъезда стояла карета; в нее сел солдат, я, при-

    _____________

    * Голубой мундир -- принадлежит исключительно жандармам, полку, приставленному к тайной полиции. (Примеч. С. В. Ковалевсской.)

    182



    став и подполковниик. Мы отправились на Фонтанку, к Цепному мосту*. Там много было ходьбы и народу. Я встретил многих знакомых. Все были заспанные и молчаливые. Какой-то господин штатский, но в большом чине, принимал... беспрерывно входили голубые господа с новыми жертвами.

    Нас разместили по различным углам и весь день продержали в томительной неизвестности. Кормили нас, впрочем, на славу: подавали чай, завтрак, кофе, обед, и жандармы уже угощали нас, сетовали, что мы мало кушаем.

    К вечеру свезли нас в крепость. Странно, что по дороге туда мне вовсе и в голову не входило, что меня везут в крепость. По приезде, разумеется, стало ясно.

    Меня отвели в крошечную каморку, едва освещенную плошкой на высоком уступе оконной амбразуры. Там меня оставили одного. Нумер мой оказался таким сырым, что когда на следующее утро зашел комендант, то должен был заметить: "А здесь ведь в самом деле нпхорошо!" На мой вопрос: "Зачем меня арестовали?" -- он ответил: "На допросе вам все объяснят". Однако к первому допросу меня повели лишь спустя 10 дней, а их я провел в полнейшем ничегонеделании: ни книг, ни бумаги! Разнообразие состояло разве только в том, что двери каземата отворялись по пяти раз в день: в 7 часов утра, когда приносили умываться и убирали комнату; в 10 час. при обходе казематов начальством; в 12 час, когда приносили обед -- два блюда: щи или суп и анрезанная кусками говядина, так как ни ножей, ни вилок не допускалось; в 7 час. вечера, когда приносили ужин, и, наконец, когда стемнеется, чтобы поставить на окно

    ______________

    * Где помещалась тайная полиция. (Примеч. С. В. Ковалевской.)

    183



    плошку, довольно, впрочем, бесполезную, так как делать все равно ничего не давали.

    Подобное заточение продолжалось целые восемь месяцев. После первых двух месяцев стали нам давать книги, но в очень небольшом количестве. Скука все же была такая страшная, что даже те дни, когда на сводили к допросу, считались праздниками. Как идет следствие, чем оно кончится -- я ровно ничего не знал.

    Вдруг рано утром 22 декабря является в мой каземат начальство и читают мне приговор: приговорен к смертной казни через расстреляние.

    Когда совершится казнь -- в приговоре сказано не было. Но не прошло и часа, как вошел опять надзиратель и велел мне одеться в собственное платье, а не в казарменный костюм, который я носил в каземате. Под строгим конвоем вывели меня на двор, где уже дожидались 19 человек моих бывших товарищей. Посадили нас всех в кареты, по четверо человек в одну, и с ними солдат. Было часов семь утра. Куда нас везут, мы не знали. Спросили мы об этом солдата, но он отвечал: "Не приказано сказывать!" Везли нас очень долго, но так как был мороз, то сквозь обледенелые окна кареты никак нельзя было разобрать, куда везут. Попробовал я было отчистить стекло пальцем, но солдат сказал: "Не делайте эого, не то меня будут бить". После этого пришлось, разумеется, отказаться от удовлетворения столь понятного любопытства.

    После казавшейся нам бесконечной дороги привезли нас, наконец, на Семеновский плац, посреди котррого возвышался эшафот. Нас, всего 20 человек, взвели на него и расставили в два ряда. После долгого заточения и разлуки с товарилами хотелось нам поздороватьмя, поговорить друг с другом, но за нами наблюдали так стро-

    184



    го, что удалось только обменяться несколькими словами с теми, кто стоял ближе.

    На середину эшафота вышел аудитор и прочел нам всем смертный приговор. Казнь должна была совершиться немедленно.

    20 раз повторенные аудитором роковые слова: "Приговорен к смертной казни расстрелянием" -- так глубоко врезались в моей памяти, что многи годы спустя случалось мне вдруг проснуться среди ночи от того, что казалось, кто-то прокричал мне их в ухо. Но не менее глубоко врезалась мне в память и другая, чисто внешняя подробность, как аудитор, окончив чтение, сложиь бумагу, положил ее в бокояой карман и сошел с возвыдения.

    -- В эту самую минуту,-- рассказывал Достоевский,-- проглянуло из-за туч солнце, и мне вдруг так ясно стало: "Не может быть, чтобы нас казнили". Я сказал это стоявшему рядом со мной товарищу. Вместо ответа он только молча указал мне на стоявшую тут же возле эшафота телегу, на которой были положены гробы, прикрытые рогожей.

    Увидя их, у меня мигом пропала всякая надежда и, напротив того, явилась уверенность, что нас непременно казнят...

    Я помню, что я очень испугался, но в то же время решился не показать этого. Поэтому я стал говорить товарищу о всем, что только приходило мне на ум. Он рассказывал мне впоследствии, что я даже не был очень бледен и что я все говорил ему об одной повести, которую я задумал и которую очень жалел, что мне не придется написать. Но я сам не помню этого; зато помню массу посторонних пустяшных мыслей.

    На эшафот вошел священник и предложил тем, кто хочет, исповедоваться. Никто не захотел, исключая од-

    185



    ного, но, когда священник поднес к нам крест, все к нему приложились.

    Трех из моих товарщией (Петрашевского, Григорьева и Момбелли), наиболее виновных, уже привязали к столбам и надели им на голову какие-то мешки. Против них расставили взвод солдат, ожидавших только роковой команды "пли".

    Жить мне оставалось, как я полагал, всего каких-нибудь пять минут. Я их отсчитал, чтобы думать про себя. Мне не хотелось представить себе, как же это так? Теперь я есмь и живу, а через пять минут буду уже нечто, кто-то или что-то совсем другое.

    С того места, где я стоял, виднелась церковь с золоченым куполом, который так и сиял на солнце. Я помню -- я упорно глядел на этот купол и на лучи, от него сверкавшие, и странное вдруг на меня нашло ощущение: точно лучи эти -- моя новая природа, точно через пять минут я сольюсь с ними. Помню, то физическое отвращение, которое я почувствовал к этому новому, неизвестному, которое сейчас будет, сейчас наступит, было ужасно.

    Но вдруг произошло что-то необычайное. По близорукости я еще ничего разглядеть не мог, а только почувствовал, что что-то совершилось. Наконец, я увидел, что по площади скакал во весь дух по направлению к нам офицер, махавший белым платком.

    Это государь прислал нам всем помилование. Оказалось впоследствии, что помилование наше было решено наперед, да и действительно возможны ли бы..."


    Страница 6 из 6 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.