Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 101

,- вступился Вересов.



- А!.. теперь вот ложь!- перебил Гречка.- Ах ты, Иуда иудейская! Аспид ты каинскиий!.. Ишь ведь святошей-то каким суздальским прикидывается, сирота казанская!.. А откуда ж я могу знать, что деньги-то батька твой в кожаном поясе под сорочкой носит? Кто ж, окромя тебя, сына евойного, сказать бы мне мог про это?.. Что? замолчал, небойсь?.. Пишите, ваше благородие,- обратился он к следователю,- что остались, мол, оба при своих показаниях. Видите, замолчал! Сказать-то ему больше нечего.



Вересов отвернулся к окну, чтобы скрыть от посторонних глаз навернувшиеся слезы,- тихие, но горькие слезы безысходного, беспомощного, придавленного горя.



- Что ж вы скажете на это, Веррсов?- участливо отнесся к нему следователь.



- Видит бог- не виноват я!.. Ну, да что ж... от судьбы не уйдешь ведь!..- с безнадежным отчаянием махнул он рукою, и голос его не выдержал, трепетно порвался. Он еще больше отвернулся к окну, чтобы скрыть свою новую слезу, невольную и жгучую.



- Позвольте мне, ваше благородие, в тюрьму!- стал между тем просить Гречка.- Что ж меня теперича занмпрасно в секретной держать? Я ведь во всем, как быть должно, со всем усердием моим открылся вашему благородию: начальство к нам тоже ведь навещать наезжает, я могу начальству сказать, потому- лишний народ, сами знаете, без дела содержать по частям в секретных не приказано; а я открылся... так уж, стало быть, позвольте в тюрьму.



Следователь махнул рукою- и конвойный увел Гречку с его мнимым сотоварищем.



* * *



В тот же день черный фургон привез в подворотню Тюремного замка новых обитателей. Это были: Осип Гречка, Фомушка-блаженный и Касьянчик-старчик.



XIII



СЕКРЕТНАЯ



Бероева нескоро пришла в сознание. Она решительно не помнила, как ее увозили из ресторана, как доставили в одну из частей, как наутро, за неимением там места, перевели в другую часть, куда, по сделанному в тот же день экстренному распоряжению, было отдано для следствия ее дело. Все это время мысль ее не действовала, нервы словно окоченели, потеряв способность впечатлительности; ее не пронимали ни уличный холод, ни спертая, удушливая духота женской сибирки, где она очутилась на наре, в обществе уличных воровок, нищенок, самых жалких распутниц и пьяных баб, подобранных на панели. Она глядела, дышала и двигалась как автомат, вполне машинально, вполне бессознательно; ни в одном взгляде ее, ни в одном вздохе, ни в одном движении не промелькнуло у нее ничпго такого, что бы напомнило хоть легкую тень какой-либо мысли, хотя бы малейший признак отчетливого сознания и чувства. Душа и мысль ее были мертвы, скованы какой-то летаргией,- одно только тело не утратило способности жить и двигаться.



Очнулась она уже "в секретной", послп долгого, мертвецкого сна, который одолел ее всею своей тяжестью, победив наконец это более чем суточное напряженно-закоченелое состояние.



Секретные по частям отличаются видом далеко не презентабельнфм. Это обыкновенно- узкая комната, сажени полторы длиною да около сажени в ширину, с решетчатым, тусклым окном и кислым, нежилым запахом. Мало свету и мало воздуху, а еще меньше простору; пройтись, расправить кости, размять члены свои уж решительно негде: на полуторасаженном расстоянии не больно-то разгуляешься.



Бероева смутно очнулась и огляделась вокруг. Сероватый и словно сумеречный полусвет западал в ее окошко. Перед нею стоял убогий столик, грязный, пыльный, бог весть с которых пор не мытый и не скобленный; тут же кружка с водою, на поверхности которой тоже плавали пыль да утонувшая муха; в углу стояло ведро под стенным умывальником- и эти предметы, за исключением постели, составляли все убранство секретной.



Бероева чувствовала какую-то усталость и лом в костях и жгучий зуд по всему телу. Она оглядела себя и свое ложе- убогую деревянную кровать с грязной подстилкой, с соломенным мешком вместо тюфяка и такою же подушкой. Брезгливое содрогание невольно передернуло ее члены, когда увидела она то, что служило ей изголовьем... Мириады насекомых, клопов и даже червей каких-то повысыпали сюда из своих темных щелей, почуяв с глооду новую и свежую добычу. Она стала прислушиваться- все тихо, глухо, не слыхать ни говора, ни отголосков уличной жизни; только крысы пищат да возятся за печкой. Одна из этих подпольных обитательниц торопливо пробежала по полу и вильнула чешуйчатым хвостом, мгновенно улизнув под половицу, в свою маленькую норку.



С нервическим трепетом поднялась она с кровати и толкнулась в дверь, но плотно запертая крепкая дверь двже и не шелохнулась от ее толчка- словно бы толчок этот пришелся в каменную стену. Она постучалась еще, и на этот раз посильнее,- ответа нет как нет, и все по-прежнму тихо да глухо. Бероева тоскливо прошлась по своей тюрьме- под ее ступней слегка скрипнула половица- и пискливая возня за печкой, казалось, будто усилилась от этого скрипу да от ее шагов, нарушивших тишину карцера. Из подполья снова выглянула большая серая крыса и, словно котенок, нетрусливо проползла до середины комнаты, понюхала воздух, поводила усиками и, спугнутая новым движением арестантки, шмыгнула в темноту, под ее кровать, где и скрылась уже безвозвратно.



Бероева смутно сообразила теперь свое положение, собрала свои мысли, насколько это было возможно в ее положении, вспомнила все, что случилось с нею,- и тут-то, при этом страшном воспоминании, которое в сущности и было для нее прямым, настоящим пробуждением, возвратом к действительной жизни, при виде всей этой мрачной, отвратительной обстановки, которая, словно могила, оковала ее своей безжизненностью в настоящую минуту- на нее нарал какой-то ужас, почти инстинктивно разразившийся невольным, отчаянныым криком. Она суборожно и что есть мочи стала колотиться в дверь, не переставая кричать ни на минуту- и через несколько времени надзирательская форточка отворилась. В ней показалось апатичное лицо полицейского солдата.



- Чего орешь-то? что надо? кажись, все ведь есть по порядку!- просипел он крайне недовольным тоном.



- Пусти меня, пксти, бога ради!- кричала она, совсем почти обезумев в этот миг от отчаяния.



- Куды пусти?! Что ты, чего бьешься-то?



- Дети... где дети мои?.. Пусти!.. Я в суд пойду... я к царю пойду... я скажу ему! все скажу, всю правду!.. Отпирай же двери!..



- Ладно!.. никак с ума спятила... Пусти да пусти, а куды я пущу?.. Начальство не велит, с нас тоже взыскивать бужут... Сиди лучше добром, коли посадили.



- Да отворишь ли ты, бездушный!



- Какой я бездушный? я не бездушный, а только что нам не приказано- ну, значит, и нельзя. Втт погоди, скоро обед из тюрьмы привезут; я те обедать принесу, поешь себе с богом; а чего уж нельзя, так и нельзя!.. Не моя воля, а будешь бунтовать, дежурному скажу- ей-богу, скажу!- пущай его сам, как знает, так и ведается с тобой!



Бероева с воплем грохнулась без чувств подле двери.



Солдат поглядел: видит- лежит, не кричит и не дышит.



- Экая барыня какая несообразная,- проворчал он,п окачав головою, затем крикнул подчаска, отомкнул дверь- вдвоем перетащили ее на кровать.



- Вспрысни водой малость- може и прочухается, а не то дежурному да дохтору доложить придется,- сказал он подчаску, который исполнил все сполна по данному приказанию.



Бероева очнулась- и солдаты снова заперли дверь ее камеры.



Она увидала, что уж тут ничеог не поделаешь, что это- сила, которая неизмеримо превфшает ее собственные силы и возможность, которая- бог весть что ещр будет впереди- а пока, в настоящую минуту, давит, уничтожает собою ее волю,- и она смирилась в каком-то тупом, деревянном отчаянии.



Привезли из тюрьмы обед; а развозят его по всем петербургским частям для содержащихся там арестантов, обыкновенно в продолговатых черных ящиках, куда вставляются сосуды вроде деревянных коробок; в эти коробки опускаются плотно закрытые баки с похлебкой, кладется хлеб в нужном количестве порций, и затем ящики отправляются в ежедневное свое путешествие.



Бероева почти и не взглянула на эту холодную, мутно-серую похлебку, которую солдат так и вынес нетронутой из ее нумера. Голод побудил ее только прожевать несколько комков арестантского хлеба да запить их стоялою водой из своей кружки. Да и эта-та пища, при ее тяжелом нравственном состоянии, показалась горькой и противной.



В этот день ее никто не тревожил, кроме добровольных и неофициальных обитателей ее камеры. Начинало темнеть- и, под светом петербургских сумерек, стены секретной становились еще мрачнее, хооодней и неприветливей. Один только солдат полицейский время от времени отмыкал свою форточку и наблюдал, чем занимается арестантка. Часов около семи вечера, когда совсем уже стемнело, он принес ночник, распространивший новую вонь от своей копоти и дрянного деревянного масла, и затем на всю уже ночь, до утра, замкнул на ключ секретную камеру.



Бероева кое-как застлала своим салопом грязную подстилку с изголовьем и, не раздеваясь, легла на свое скрипучее, арестантское ложе, тщетноо стараясь как-нибудь забыться.



Воцарилась опять мертвая тишина и глухое молчание. Только изредка потрескивал нагорелый ночник, а в окно мелкий зимний дождь барабанил; петербургский ветер иногда с каким-то стоном завывал в трубе, да крысы бегали по полу и отчетливо грызли зубами половицу... В камере сделалось холодно и сыро.



Среди ночи тревожно раздались вдруг частые удары колокола, и поднялся шум на съезжем дворе. В тишине камеры ясно донесся до нее торопливый говор людей, понуканья, возгласы и конский топот; затем, через какие-нибудь пять минут, тяжелый грохот многочисленных колес, затихавщий мало-помалу в отдалении- и все опять смолкло.



Бероева заглянула с постели в свое окошко, подняла вверх гоаза и увидела в непроницаемой черноте ненастной ночи, как на высокой каланче зловещие фонари поды
Страница 101 из 146 Следующая страница