Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 106

о она, равно как и об образе ее жизни, сведений никаких сообщить не может.



Амалия Потаповна говорила все это с такою твердостью и непоколебимым убеждением, что казалось, будто сама истина глаголет ее устами. На все доводы и возражения Бероевой она только пожимала плечами да улыбалась той убийственной иронией, которая показывает, что предмет, вызывающий эту улыбку снизу вверх, до того уже стоит неизмеримо ниже нас, что в отношении его нет места человеческому слову, а существует одна лтшь выразительная гримаса. Вслед за генеральшей выступила к столк следственного пристава маленькая черненькая фигурка в изящнейшем черном фраке, в золотых очках. Это был Herr Katzel, который объяснил, что, будучи призван генеральшей фон Шпильце, нашел у нее в обмороке неизвестную женщину, в которой ныне узнает подсудимую арестантку, подал ей необходимое медицинское пособие и потом пользовал больную, уже у нее на дому, в течение пяти или шести дней. Симптомов своей болезни она ему не могла объяснить, равно как не мог он от нее добиться и сведений о предварительных причинах. Полсгает же по тем признакам, какими сопровжодался припадок, что это было когнестивнор состояние мозга вследствие обморока. Признаков беременности усмотрено им не было в течение того недолгого времени, покс пациентка пользовалась его искусством.



- Но у меня есть факты, есть доказательства!- воскликнула, наконец, вне себя арестантка, побиваемая на каждом шагу гранитною наглостью доктора и генеральши.- Пусть акушерка подтвердит все, что я рассказывала вам, у нее ребенок мой!..



Вошла акушерка и за нею служанка ее Рахиль. Бероева, с мольбой и надеждой, кинулась им навстречу.



- Бога ради!..- проговорила она, едва удерживая рыдание.- Бога ради!.. спасите меня!.. Вы озни только можете!.. Докажите им!..



Но две вошедшие особы, с недоумением отстранясь от ее порыва, глядели на нее сухим и холодным взглядом, как бы совсем не понимая, что это за женщина и о чем это говорит она.



- Какой я вам спаситель?.. Я вас и знать-то не знаю, кто вы такая, и вижв-то в первый раз отроду!- заговорила акушерка, бойко вымеривая глазами Бероеву.



- Как в первый?!. Боже мой, да где ж это я?!. А ребенок мой?



- Никакого ребенка я от вас не принимала и не понимаю даже, о чем это разговор идет ваш... Я по своему ремеслу занимаюсь,- продолжала она тоном оскорбленного достоинства,- и никогда в этаких конфузах не стояла, чтобы по полициям меня таскать да небывалые дела наклепывать... Я ечловек сторонний и дела мне до вас никакого нет, потому как я, господин присьав, никогда и не знала их,- обратилась она в рассудительно-заискивающем тоне к следователю, для большей убедительности жестикулируя руками,- и теперича из-за такой, можно сказать, марали на много практики своей должна лишиться, а у меня, господин пристав, практика все больше по хорошим домам- у генеральши Вейбархтовой, у полковницы Ивановой тоже завсегда я принимаю; так это довольно бессовестно со стороны этой госпожи (энергическое указание на Бероеву) порочить таким манером порядочную женщину.



Подсадимая собрала весь запас своих сил и твердости: она решилась бороться, пока ее хватит на это.



- Ребенок окрещен в церкви Вознесенья- вы сами мне это говорили- назван Михаилом, наконец он у вас и теперь находится, я узнаю его! из сотни детей узнаю!- говорила она, энергично подступая к акушерке.



Эта состроила притворно-смиренную рожу, явно желая издеваться над своей противницей.



- Во-первых, я вам ничего и никогда не госорила, потому- господь избавил от чести знать вашу милость!- дала она отпор.- Во-вторых, никакого ребенка у меня нет и не было; господин пристав на этот счет даже обыск внезапный у меня делали и ничего не нашли; а что у Вознесения, точно, крестить мне много доводилось, так это сущая правда- на то я и бабушка. А вы уж если так сильно желаете запутать меня в свои хорошие дела (не знаю только, для чего), так вы потрудитесь назвать господину приставу крестного отца; господин пристав могут тогда по церковным книгам справку навести: там ведь ваше имя должно быть записано; ну, опять же и крестного в свидетели поставьте- пускай уличит меня, ежели я в чем причастна.



Бероева тяжко вздохнула и понурила свою голову: она не помнила в точности числа и дня, в которые окрестили младенца, не знала также, кто его крестные отец и мать, потому что в то время предоставила это дело исключительно на волю акушерки и наконец сама же просила ее скрыть от священника свое настоящее имя и фамилию под каким-нибудь другим вымышленным, что акушерка исполнила, в видах сохранения полнейшего инкогнито родильницы.



- Ну-с, матушка, говорите, доказывайте на меня!- приступила она меж тем к Бероевой.- Вот я вся, как есть, перед вами!.. Что ж вы не уличаете? видно, что нечем?.. Да-с, матушка, я недаром ко святой присяге ходила теперь из-за вас, я как перед господом богом моим, так и перед начальством нашим, господином приставом, против совести не покажу! Я- человек чистый, и дела мои все, и сердце мое- начистоту перед всеми-с! А я развращения не терплю и нравам таким не потворщица! Это уж вы, матушка, других поищите, а меня при моей амбиции покорнейше прошу оставить.



Бероеву одолел внутренний ужас от этого наглого цинизма лжи и бессовестности. Она почти в полном изнеможении опустилась на стул и долго сидела, закрыв помертвелое лицо обеими руками.



Рахиль вполне подтвердила покпзания акушерки, объяснив, что личность Бероевой вполне ей неизвестна и видит ее она только впервые перед следственным приставом, что при ней Бероева никогда не приходила в квартиру ни за советами, ни для разрешения от бремени и что, наконец, никакого ребенка она к ним не приносила и на воспитание не отдавала.



Эти два показания являлись самым сильным аргументои против Бероевой, потому что, обвиняя фон Шпильце, Катцеля и Шадурского, она, в защиту себя и в подтверждение истины своих слов, приводила свидетельство акушерки и ее прислуги. То и другое оказалось против нее- значит, все шансы на добрый исход дела с этой минуты уже были пропграны.



Теперь оставалось дать ей еще одну и уже последнюю очную ставку.



- Карету привели, ваше-бо-родие!- возгласил приставу дежурный солдат, вытянувшись в дверях камеры.



* * *



- Не угодно ли вам одеться,- предложил вслед за этим следователь, обращаясь к арестантке.



Полиевкт Харлампиевич поднялся со стула, посеменил да повертелся на месте, как бы отыскивая или припоминая что-то, обдернул борты синего фрака и, раза два кашлянув в руку, улизнул из комнаты.



Через минуту шибко задребезжали по мостовой колеса его "докторских" дрожек; пара рыженьких шведок быстрее обыкновенного задобрила копытами, направляясь к дому его сиятельства князя Шадурского.



Вскоре после него отъехала от части и наемная карета, в которой поместились: Бероева с следователем и его письмоводитель со стряпчим, да на козлах- дежурный городовой во всей форменной амуниции.



* * *



Бероева, накинув на лицо густой вуаль, всю дорогу старалась прятаться в угол кареты, чтоб не обращать на себя мимолетного внимания встречных людей. Ей не хотелось в присутствии двух свидетелей распрашивать пристава, куда и зачем везут ее: она и сама догадывалась о цели этой поездки.



Карета въехала во двор богатого барского дома, предназначенного не для отдачи в наем под жильцов, но для широкого житья на большую ногу одного только аристократического семейства, и остановилась у маленького, непарадногоо подъезда, в одном из уголков образцоуо чистого двора, куда указал извозчику ливрейный лакей в красном камзоле и коричневых штиблетах.



Подымаясь по узенькой, изящно витой мраморрьй лестнице, Бероева сообразила, что ей, по-видимому, предстоит свидание с самим Шадурским, в его собственной отдельной квартире. Это посещение, по заранее данному распоряжеению Хлебонасущенского, было обставлено всею возможною келейностью, чтобы не подать о нем ни малейшей догадки случайным, посторонним людям, которые, пожалуй, могли бы еще перетолковать его как-нибудь не в пользу обитателей барского доса,- потому этих обитателей неприятно коробило при одной уже мысли, что дом их будет посещен "полицией" и что "с этой полицией" придется формальное дело иметь.



Сердце Бероевой медленно, но упруго колотилось в груди с судорожным захватом дыхания, при мысли, что через минууту она станет с глазу на глаз с человеком, который был первым и наиболее тяжким виновником всех ее несчастий, разрушивших ее тихий семейный очаг, ее мир душевный, и которого она ненавидела всеми силами своей души, презирая так, как только может презирать кровно оскорбленнаяч естная женщина.



"Что-то будет?.. Как-то встретимся?.. Чем-то кончится это свиидание?.."- смутно думала она, с трудом подымаясь на лестницу, потому что ноги не слушались ее и, дрожа, подкашивались на каждой ступени.



Городовой остался в прихожей, а Полиевкт Харлампиевич вместе с княгиней Татьяной Львовной встретили прибывших в гостиной молодого князя. Хлебонасущенский был официально-серьезен и в высшей степени спокоен, княгиня- бледна и сильно взволнована. Скользнув беглым и холдным взглядом по привезенной арестантке, она с поклоном, полным аристократического достоинства и любезности, обратилась к следователю:



- Бога ради, будьте с ним как можно осторожнее!.. он так нервозен... Эта сцена произведет на него сильное впечатление... Доктор сейчас уехал и говорит, что опасность еще не миновала и может возвратитьься... Au nom du ciel!* Я умоляю вас!..



______________



* Во имя неба! (нем.)



И при этих словах княгиня, с сокрушенным видом великой материнской горести, не без грации поднесла батистовый поаток к своим когда-то прекрасным глазам.



- Будьте покойны, сударыня,- коротко и сухо поклонился следователь в ответ на ее материнскую тираду.

<
Страница 106 из 146 Следующая страница