Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 107

br>
Полиевкт Харлампиевич с величайшей осторожновтью, будто в присутствии тяжко больоого, на цыпочках пробрался за дверь смежной комнаты.



- Приготовьтесь, приехали!- шепнул он Шадурскому.- Да смотрите же, говорите так, как я вас учил, а иначе все дело пропало и вам не миновать уголовной палаты!.. Слышите?



Князь Владимир в ответ ему скорчил очень кислую гримасу и, махнув рукой, принял вид и положение тяжко больного.



- Пожалуйте, господа! а вы, матушка, ваше сиятельство, уйдите, удалитесь отсюда!- вполголоса проговорил Хлебонасущенский, высунувшись из-за двери, ведущей в спальню молодого князя.



- Господин Хлебонасущенский! Очный свод этот слишком важен для того, чтобы при нем мог присутствовать кто-либо посторонний,- обратился к нему следователь, не переступая еще порога княжеской опочивальни.- Потрудмтесь выйти из комнаты его сиятельства и не входить туда, пока мы не кончим.



Княгиня, стоявшая позади всех, слегка побледнела при этом, но Хлебонасущенский наружно остался невозмутим.



- Если так угодно вам, господин присткв,- ответил он с ударением, с вежливой почтительностью сгибая свой корпус,- то я могу исполнить ваше желание, во... позвольте сообщить вам, что его сиятельство слишком еще слаб: с ним делаются беспрестанные обмороки; неравно еще случится что-нибудь- нужны ежеминутный присмотр и бдительность, а это свидание, того и гляди, не пройдет даром для его здоровья- таково, по крайней мере, убеждение доктора.



Члены прибывшей комиссии переглянулись между собою.



- Я бы попросил ее сиятельство княгиню присутствовать при этом,- продолжал Хлебонасущенский, сомнительно пожав плечами,- но... княгиня и без того уже так расстроена... ее печаль, ее слезы- все это еще более подействует на нашего больного... Притом же не думаю, чтобы мое присутствие в качестве домашнего человека, присматривающего за болящим, могло принесть какой-нибудь ущерб для дела: я ведь не позволю себе вмешиваться в него ни единым словом.



- Можно послать на это время кого-либо из людей, хоть камердиера, что ли,- замеоил следователь.



Хлебонасущенский в своей улыбке, соединенной с пожатием плеч, выразил и некоторое оскорбление и собственное достоинство.



- Мне кажется, господин пристав, я не подал вам поводов к подобному оскорбительному недоверию,- сухо заметил он,- впрочем, если опять-таки вам так угодно, то... конечно...



- Нет, бога ради! я ни на кого не полагаюсь, кроме его!- с некоторой стремительностью воскликнула княгиня, обращаясь к следователю.- Сын мой привык к нему с детства, он, как родной, ухаживает за ним во все время этой болезни... Бога ради!.. я умоляю вас, если только возможно...- и княгиня опять приложила платок к своим ресницам.



Пристав снова переглянулся со стряпчим. Этот последний незаметно махнул рукою и тихо проговорил:



- Пускай его!.. внеда ведь особенного не будет- в дело не позволим вмншаться.



- Итак, пожалуйте, господа!.. А вы, ваше сиятельство, все-таки удалитесь лучше отсюда: коли что случится, я уж прибегу, уведомлю,- говорил Полиевкт Харлампиевич, вводя прибывших в княжескую спальню.



В этой спальне пахло уксусом и орсвечивало синеватым полумраком, который значительно скрадывал оттенки цвета и выражений лиц приисутствовавших. Предусмотрительный Хлебонасущенский до приезда пристава предупредил княгиню, сам опустил оконные шторы и гардины и приказал- будто бы для освежения воздуха- окурить всю комнату уксусом, для чего собственноручно даже поливал его на раскаленные плитки, направляя с ним лакея в разные углы княжеской опочивальни. Словом, вся обстановка соответствовала как нельзя более положению трудно больного человека.



Письмоводитель поместился с походной своей чернильницей и портфелем у туалетного столика, а Хлебонасущенский стал в онгах у князя, за спинами следователя, стряпчего и обвиненной, чтобы удобнее, в случае надобности, телеграфиросать с ним глазами и маленькими жестами.



Князь приподнялся на подушке, причем сделал вид, будто это ему стоило тяжелого усилия; он избегал частых встреч со взграми следователя и в особенности Бероевой, говорил тихо, медленно, с частыми и тяжелыми переводами духа, так что Хлебонасущенский в глубине души своей весьма умилялся при виде этой удачно выполняемой роли.



Бероева почти уже не имела сил сама продолжать доводы и улики: она была слишком растерзана и пришиблена нравственно в одно это утро рядом предшествовавших очных ставок.



Шадурский казался очень взволнованным, голос его дрожал и порою совсем прерывался, причем Хлебонасущенский каждый раз очень заботливо обращался к нему с успокоительными змечаниями:



- Не волнуйтесь, князь... вам это вредно... Конечео, такое страшное воспоминание, но... выпейте воды, успокойтесь.



И князь прихлебывал глотками воду из стакана и на время принимал вид более спокойный. Положение его, в самом деле, было трудное, щекотливое, потому что совесть немножко скребла за сердце при виде женщины, которую он топит ради спасения собственной репутации. Но князь утешался почему-то мыслью, что Хлебонасущенский, вероятно, и ей не даст совсем уж погибнуть,- что тут, как говорится, и волки будут сыты, и овцы целы, а потому на очной ставке его сиятельство собственноустно подтвердил, что обвинение, будто он был у генеральши фон Шпильце одновременно с Бероевой- ложь, что никогда и ни в какие отношения с Бероевой он не вступал и намерений к этому не выказывал, что видел ее не более двух раз: впервые на вечере у Шиншеева, где был даже представлен ей, но знакомства не продолжал, находя его для себя ижлишним; во второй же раз- в ресторане, во время внезапного покушения на его жизнь, когда он выразил сомнение в принадлежности ему какого-то неизвестного ребенка, и теперь, со своей стороны, полагает, что эта женщина- сумасшедшая, почему, вероятно, и покушение было совершено ею в припадке умопомешательства. О жизни, занятиях и поведении Бероевой князь никаких сведений, по совершенному незнанию, сообщить не может и в маскараде ее не узнал; поехал же с нею ужинать потому, что, получив предварительно вызывающее анонимное письмо, находящееся ныне при деле, счел ее за обыкновенную искательницу приключений.



Таков был смысл этих поуазаний, после которых все присутствовавшие невольно нашли князя сильно усталым и взволнованным. Он в изнеможении опустился на подушку и даже застонал немного.



Хлебонасущенский с материнской заботливостью бросился подавать ему воды и запахивать одеяло. Бероева ничего не отвечала, но только прсмотрела на князя взглядом столь тихим, пристальным и неотразимым, как суровая совесть, как последний приговор преступнику, что мнимо больного взаправлу уж бросило в жар и озноб. Он не мог вынести этих безмолвно карающих глаз опозоренной женщины и поспешил сомкнуть свои веки.



Минут восемь спустя, когда снова пришедший в себя князь с великим усилием подписал свои показания и очный свод, наемная карета с пятью экстраординарными посетителями ехала уже обратно в часть из княжеского дома.



XXIV



ЗАБОТЫ КНЯГИНИ О СУДЬБЕ БЕРОЕВОЙ



И ЕЕ БЛАГОЧЕСТИВЫЕ ПОБУЖДЕНИЯ



Княгиня пошла навстречу Хлебонасущенскому.



- Радуйтесь, матушка, ваше сиятельство, радуйтесь!- вприпрыжку возвестил он ей, потирая ладони,- теперь уже делу конец, и богу слава! чрстенько вышло, чистенько!.. больше уж не будут тревожить их сиятельствл, и, значит, этак через недельку они могут благополучно отправиться з границу, для поправленья в здоровье суоем... Так-то-с, матушка, так-то-с!.. Полиевкт Хлебшнасущенский- уладил.



В тех экстренных случаях, когда княжеское семейство ощущало настоятрльную нужду в великом юристе и практике, Полиевкт Харлампиевич, чувствуя силу свою- что без него, значит, ничего не поделаешь,- всегда позволял себе на это время некоторую холуйственно-игривую фамильярность в разговоре и обращении с Шадурскими; но все-таки эта фамильярность не превышала пределов известной почтительности. Словом, это была фамильярность молодого пуделька, которого ласкают за поноскку, а впрочем, и поколотить могут- и пуделек, про себя, очень хорошо это понимает и чувствует...



- Скажите, пожалуйста, кто эта несчастная женщина?- осведомилась княгиня, почувствовав сострадание к Бероевой.



- А ничего-с! как есть ничего!- с нагло-паяснической ухмылкой мотнул головой Хлебонасущенский.



- Бедная!.. Мне очень жаль ее,- продолжала соболезновать княгиня,- она так несчастна... горя у нее столько в лице...



- Ничего, пройдет-с!.. "Кто горя не пытал, тот жизнью не живал",- сказал один стихотворец.



- Скажите, что же с ней теперь сделают?



- На Конную повезут.



- Куда?- с удивлением переспросила княгиня, не понявшая этого выражения.



- На Конную площадь, Рождественской части, 2-го квартала, где ихнего брата обыкновенно публичному позору предают,- пояснил великий юрист, которого все еще не покидало светлое настроение духа по поводу удачного окончания "малоприятной истории".



Слабонервную княггиню не шутя покоробило от этого объяснения дальнейшей перспективы, какая предстояла Бероевой.



- Нет, это уж слишком!..- быстро воскликнула она, в волнении поднявшись с кресла.- Это наказание ведь все-таки будет связано с нашим именем!.. Я не хочу этого, положительно не хочу!.. Да и для нее тоже слишком жестоко... Она и без того наказана...



- Хе, хе, хе!.. Сострадательное сердце иметь изволите, матушка!- и Хлебонасущенский, при сей оказии отправил в обе ноздри добрую понюшку душистого табаку, слегка отвернувшись бочком от княгини.- А вы не тревожьте себя понапрасну,- продолжал он, отряхая пальцы,- мы ее сумасшедшею сделаем!



- Как сумасшедшею?- пуще прежнего изменилась княгиня.



- А так-с, как обыкновенно бывают сумасшедшие.



- Я не понимаю вас, мой милый.
Страница 107 из 146 Следующая страница