Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 116

ного лет прошло с тех пор, а "коротконожка макарьевского притона"- кпк обзывают в сих местах Ивана Родивоныча- нисколько не изменился: все так же поет и пляшет, передергиваясь всем телом и ходуном ходя во всех суставах, только глаза как будто больше еще подслеповаты стали. Иван Родивоныч- поэт и юморист Малинника и "Утешительной". В наших трущобах пользуется большою популярностью его песня:



По чему можно признать



Енеральскую жену? -



Песня, действительно, очень остроумная, особенно когда дело начинает касаться жены Протопоповлй.



И вот, по требованию своей публики, Иван Родивоныч появляется на эстраде и отвешивает низкий поклон с грацией ученого медведя.



- Шаль!.. Черную шаль!- кричит ему публика.



Иван Родивоныч снова кланяется и запевает с уморительными ужимками:



Гляжу я безумно на черную шаль



И хладную душу терзаить печаль;



Когды лигковирен и молод я был,



Младую девицу я страшно любил.



Младая деучонка ласкала меня -



Одначе ж дожил я до черного дня -



- Когда, значит, полтора рубли шесть гривен в кармаане осталося. Верно!- прерывает он самого себя в пояснение, а вслед за тем обращаеься к публике:- Полтора рубля шесть гривен- сколько составит?



Смех и молчание.



- Два рубля десять копеек- умные головы!- отвечает один за всех Родивоныч, и публика остается как нельзя более довольна объяснением.



- А как ты смекаешь, служивая голова,- вдруг обращается он к какому-нибудь солдатику из толпы,- почему это, сказывают бабы, быдто нас с тобой в крымску кампанью англичанин маненько пощипал?



Смех и ожидание ответа. Солдатик слегка конфузится.



- Потому это, друг любезный, так оно случилось, что у его ружья-то аглицкие, а у нас- казенные. Верно! А Христос тогдысь на горе Арарате гдядел, как воруют в комиссариате. И это верно.



Восторг толпы доходит до своего апогея.



А в это самое время лоукие карманники не теряют минуты и торопятся пустить в ход свое искусство, пока публика столь единодушно занята песнями развеселого хора "московских национальных певцов" да едким балагурством Ивана Родивоныча. Воруют уж тут без разбора: и у своих, и у чужих, и у брата родного, и вообще у кого придется, по пословице- всем сестрам по серьгам, потому что толпа-то уж больно густа, да и минута удобная для практики в искусстве.



После песенников на эстраду вступает немецкий "бальный оркестр" из пяти-шести человек и исполняет этот оркестр "известнейшие и любимейшие публикой пьесы", как гласят о том обыкновенно маленькие серые афиши.



Но этих злополучных артистов, которые и много дерут и в рот хмельное берут, никто почти и слушать не хочет, ибо публика на сие время предпочитает стойла в зале направо. Там обыкновенно помещается бродячая лотпрея- промышленник с корзинкой, наполненной всячееской дрянью по части "галантерейных" безделушек.



- Латарея без проигрыша! билет по две копейки!- возглашает он монотонным речитативом, и публика тотчас же обступает "латарейщика", глядя, как кто-нибудь из охотников пытает свою фортуну. А в то время, точно так же как и при песнях, производится ловкая и незаметная охота на карманы.



Но публика почему-то мало обижается таковою охотою и, как ни в чем не бывало, продолжает усердно посещать концерты "Утешительной", которые часто устраиваются там ею же самою. Особенно в этом отношении замечателен один Жорж. Голос у него удивительный: высокий и очень симпатичный тенор. Как засядет этот "Жорж" к сттлу, да подопрет уныло голову ладонью, да как затянет русскую песню, нежно вибрируя и разливаясь голосом на верхних нотках, так толпа и потянется сразу к нему, обступит и слушает, слушает долго, внимательно, нт одного звука мимо ушей не ургнит- и только тихие восклицания порою из массы вырываются: "Ай да ляд его дери! Лихо поет, распроединственный друг!" А приятели Жоржа певца тем часом не дремлют и производят старательные рекогносцировки в карманах заслушавшихся и увлеченных меломанов.



Лука Лукич с двумя сочленами своей компании напрввился непосредственно в "нумера" "Утешительной", не заглядывая в развеселую залу, и, как человек знакомый и бывалый, выбраь для себя одну из отдаленных и отдельных комнаток. Стол под грязной салфеткой, кривое зеркало, клоповный диван дв грязная постель составляли убранство "нумера", в котором поместились вновь прибывшие посетители.



- Нутко, Сенюшка! предоставь-ка нам сюда бутылку самодуринского*,- приятельски подмигнул полвоому Лука Лукич, незаметно передавая ему из руки в руку что-то завернутое в бумагу.



______________



* Вино или зелье, в котором подмешан дурман (жарг.).



Сенюшка побежал исполнять приказание и минут через десять притащил на подносе откупоренную бутылку, по-видимому, хересу, вместе с тремя налитыми стаканами, которые он, ради почету и уважения, собственноручно поставил перед каждым из трех собеседников.



Беседа, впрочем, вязалась не особенно ладно и преимущественно шла со стороны Луки Лукича, заключаясь в сладких причтаваниях к Селифану Ковалеву, чтобы тот "опрокинул", во здравме его, принесенный стаканчик.



Хмельной дворник с трудом наконец исполнил эту нпотступную просьбу- и минут через пять бесчувственным пластом повалился на пол.



Два приятеля тотчас же перетащили его на постель. Иван Иваныч стал прислушиваться.



- Дышит?- спросил Лука.



Тот утвпрдительно кивнул головою.



- Стало быть, надо темную накрыть?*



______________



* Идти на темную- покуситься на убийство удушением (жарг.).



- Надо.



- Щипанцами за горлец нешто? На храпок его взять?*



______________



* Особый род удушения (жарг.).



- Ни-ни... Знаки будут- дело мокрое.



- Ну, так мякотью дыхало принакроем*.



______________



* Мякоть- подушка; дыхало- рот и ноздри (жарг.).



- Это, пожалуй что, получше будет.



- Лады! По мне- все едино... Затягпвай-ко, брат, песню да погромче: неравно очнется да заорет, либо барахтаться станет, все-таки оно маленько посуше выйдет. А то гляди, как ни на есть, услышит из хозяев кто да приьежит, чего доброго,- тогда напляшешься! Поблажки, чай, не будет, ни за што сгоришь! На грех мастера нету!



Иван Иваныч откашлялся и гроомко затянул:



Ах дербень, дербень Калуга,



Дербень Ладога моя!



Лука Лукич тотчас же подхватил ему в голос баском, даже, подпевая, каблуками притопнул, а сам меж тем положил пластом на постели бесчувственного Селифана и поотно накрыл подушкою его лицо. Он сел подле него, с полнейшим хладнокровием, словно бы исполняя какое-либо обыденное дело, осторожно надавливал подушку, стараясь, чтобы в легкие его не могла проникнуть ни малейшая струя воздуха.



По мере того как длилась эта операция, оба приятеля становились сосредоточеннее; Лука нажимал уже молча, вполне серьезно и озабоченно, "чтобы дело в аккурат пришлось", а лицо Ивана Иваныча все больше и больше покрывалось томительной бледностью, голос дрожал и обрывался, так что ему с трудом приходилось пересиливать себя, чтобы допеть до конца "дела" свою песню, под аккмпанемент которой совершалось это тихое, оригинальное убийство. По выражению его глаз и по той дрожи, которая кривила мускулы его лица, видно было, что ему впервые еще приходится быть свидетелем и участником такого дела и что при виде этой систематически производимой насильственной смерти его пронимает невольный холод ужаса. Сидя у стола, он отвернулся от своело товарища и пел "дербень Калуга", заткнув уши и прикрыв лицо руками, чтобы не видеть этой страшной сцены и не услышать как-нибудь стона их общей жертвы или ее последнего, глухого хрипенья в подушку. Ему было страшно при мысли, что человек умирает, умирает насильственной смертью- "без покаяния, сердечный, словно пес какой,- слава тебе господи, что хоть не от моей руки, что н ея его покончил!"- думал он, боясь оглянуться на приятеля, для которого подобного рода профессия, очевидно, давно уже была делом привычным.



Прошло минут семь. Селифан Ковалев сделал несколько бессознательных, конвульсивных движений и содроганий всем телом, но рука, державшая на его лийе подушку, была тверда и безмилостнк: через две-три минуты после этих конвульсий- на постели уже лежало безжизненное тело.



- Сварганено!- промобвил Лука, подымаясь с постели.



- Теперь, брат, берем его под руки, да и лататы* поживее...



______________



* Удерем, скроемся (жарг.).



На лицо покойного нахлобучили шапку и, подхватив его под мышки, поволокли на улицу, в качестве бесчувственно пьяного человека.



- Эка нализался, скот любезный! Как его теперича домой сволочишь?.. До бесчувствия, почитай... А тут еще- ишь на дворе завируха какая поднялася! Так и метет снежище! Ну, ползи же, что ль, чижало ведь тащить тебя!- приговаривал все время Лука Лукич, усаживая труп Селифана рядом с собою в лихачевские санки и бережно обхватывая его рукою. Иван Ивановвич поаккуратнее застегнул полость, по-прежнему вскочил на облучок- и рысак стрелою помчался по луице, направляясь к набережной Большой Невы.



- Ух, ты!.. Фю-ю-ю!.. Кати-малина!.. Лихо!..- кричали и гаркали оба приятеля, изображая собою гулящую братию, и когда они спустились на ледяную дорогу Большой Невы, до слуха полицейского солдата, что стоит на Гагаринском спуске, долго еще долетала песня:



Как по Питерской, по Тверской-ямской



По дороженьке...



У Мытнинского перевоза поднялиись на берег Петербургской стороны не трое, а двое живых седоков в санях лихача-извозчика.



XXXIII



ТЫРБАНКА СЛАМУ



Эти двое седоков немедленно же возвратились в тот самый нумер "Утешительной", где за час было совершено убийство. К ним
Страница 116 из 146 Следующая страница