Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 118

тушки свьей, Александры Пахомовны. Он был бледен, взволнован и вообще казался сильно расстроенным.



- Чего дрожишь-то? Или трусу празднуешь, по обнаковению?.. Ох, уж ты мне, горе-богатырь, храбрость несказанная! -оприветствовала Пахомовна своего жданого гостя.- Говори толком: покончили?



- Ох, матушка, покончить-то- покончили, да робость что-то больно берет меня... Запропащая теперь моя головушва...



- А ты не робей!



- Вам-то хорошо говорить: "не робей", а мне-то оно каково?.. Ни в жисть еще такого поручения у меня не бывало. Ведь я теперь- бубновый туз в кандалах*.



______________



* Приговоренный к ссылке в Сибирь (жарг.).



- Да ведь я тебе русским языком толковала, что за свою шкуру бояться тебе нечего, кто б там ни был в ответе, а ты в стороне останешься!- вспылила на него Пахомовна.



- Да так-то оно так, а все ж... как вспомнишь этта, как он его, сердечного, подушкой принакрыл, да как мы его потом мертвого заместо пьяного поволокли, так столь это страшно становится, что вот- сами изволите видеть- как оно трясет меня трперича: ведь убить- не обокрасть, матушка, моей душе, значит, на том свете прямо в ад идти надобно.



- И без того угодил бы- это все единственно.



- Спервоначалу-то оно словно бы и ничего не чувствовал, никаког,о значит, угрызения этого самого,- продолжал Иван Иванович,- а вот теперь, чем больше, час от часу все хуже да страшнее становится: мутит меня, как вспомнишь,- все это перед глазами словно бы наяву представляется... Иду я к вам, примером взять, по лестнице подымаюсь, а самому все чудится, будто покойник-то меня по пятам нагоняет.



- Это пройдет,- успокоила Сашенька-матушка,- это так только покамест- блажь одна с непривычки, невры эти расстроились.



- Нет-с, где уж пройдет!- горестно вздохнул Зеленьков.- Не пройдет, душа моя чувствует...



Сашенька-матушка презрительно скосила на него глаза.



- Что ж ты, небось, повесишься, или пойдешь да на самого себя доказывать станешь?- с явным недоверием и не без иронии спросиьа она.



- Да уж и право не знаю, как сказать-то вам...- затруднился тот, пожав плечами.



- Небойсь, брат!- возразила ему собеседница, вполне уверенпым, положительным тоном, как человек, до тонкости знающий зеленьковскую натуру.- Небойсь, брат! Руки ты на себя не наложишь, потому- не хватит тебя на это, опять же и начальству доказывать не пойдешь, потому- трус ты большой руки: спинищи своей пожалеешь, ведь уж я тебя знаю, как свои пять пальев: так только, помалодушествуешь для близиру, а там и забудешь.



Зеленьков не влзражал и сосредоточенно раздумывал о чем-то.



- А и запью же я теперь с горя! Ух, как запью!- словно бы сам с собою заговопил он через минуту, уныло качая головою.- То есть вот как!.. Ни в жисть еще так не пьянствовал, как теперь начну! Пущай хоть винищем зальью это сумненье свое неотвязное.



- Ну, это статья иная,- согласилась Пахомовна,- только ты, брат, погоди- вином заниматься успеешь и опосля, а наперед надобно будет для ее превосходительмтва еще одно дельце состряпать.



- Чего там еще? Мало ей одной души, что ли?- с недоумением и досадой уставился он в нее глазами.



- Не о душе речь! Угомонись ты, храбрость подпечная!.. Дело такое, что одна ловкость да хитростт нужна, и только, и опять же совсем насчет другой персоны касающее.



- Что ж такое?



- А вот завтра узнаешь: утро вечера мудреней, говорится; да мне и самой-то пока вполовину только известно,- ответила она.- Уж вот поутруу в Морскую сбегаю, так и рецепт во всей подробности принесу. А теперь вались-ко спать себе. На вот подушку, дрыхни! Я, брат, тебя не выпущу- на ключ замкну, потому- ежели с цепи спустить, в кабак упорхнешь, а там тебя и с собаками не отыщешь!- заключила Сашенька-маташка, удаляясь за свои ширмы.



* * *



На следующее утро пристав совершенно напрасно ожидал к себе дворника Селифана для отобрания от него новых показаний: Селифан Ковалев, конечно, лишен уже был возможности явиться, сам по себе, куда-либо. Следователь написал новый вызов, на который через день получил отует, что подлежащее лицо пропало, мол, без вести. Эта пропажа без вести, незаыисимо от дела Бероевой, немедленно же вызвала розыски местной влласти, в непосредственном ведении которой состоял пропавший как дворник. При этом розыске некоторые из жильцов того дома заявили, что накануне, а равно и в самый день исчезновения, видели Селифана Ковалева в весьма нетрезвом виде, что, впгочем, случалось с ним довольно редко.



На третий же день после сего последнего расследования, которое не привело ни к каким экстраординарным результатам, в полицейской газете, под рубрикой "Дневник приключений", появилось известие, что такого-то, мол, числа на Большой Неве, близ Мытнинского перевоза, в месте, где обыкновенно сбрасываются груды сколотого уличного льда, усмотрено было неизвестного звания и состояния мертвое тело, предавшееся гниению. Тело было занесено снегом, из-под которого обнаружилось оно частью во время наступившей оттепели, а эта оттепель собственно и поспособствовала разложению. Центральная полицейская власть, сообразя донесения о двух изложенных приключениях и имея в виду, что найденное мертвое тело, быть может, есть не кто иной, как пропавший без вести дворник, распорядилась послать в Петербургскую часть городового сержанта, под ведением которого состоял пропавший, с тем, что не признает л иего сержант в найденном трупе.



И точно: посланный сразу признал Селифана Ковалева.



Засим, по освидетельствовании его полицейским врачом, последовало заключение такого рода: так как на найденном теле наружных знаков насильственной смерти не оказалось, за исключением незначительного подкожного излияния крови на правой щеке, что могло быть следствием ушиба об лед при падении в минуту смерти, и так как по вскрытии оказалось уже разложение трупа, которое не допустило возможности определить с полною достоверностью присутствие в организме каких-либо веществ, кои бы могли служить причиною смерти неестественной, то, по всей вероятности, дворник Селифан Ковалев умер от апоплексического удара, происшедшего вследствие чрезмерного двухдневного пьянства, о чем, между прочим, свидетельствуют и показания жильцов таких-то и таких-то.



Засим дело о найденном теле оставалось только продать воле божьей и забвению.



Но не так взглянул на это обстоятельство Егор Егорович Бероев.



Исчезновение и внезапная смерть Селифана накануне того самого дня, когда он должен был сообщить столь важные показания, явилосьь в глазах Бероева, а также и в глазах следственного пристава, делом далеко не случайным. Они подозревали в этом факте продолжение той же самой замысловатой интриги, которая так удачно опутала Юлию Николаевну.



В этом смысле была составлена Бероевым новая формальная бумага, где он требовал нарядить отдельное следствие о всех тех обстоятельствах, что ближайшим образом предшествовали этой внезапной смерти.



Между тем, не теряя времени, он сам принялся за розыск. Кидаясь туда и сюда, расспрашивая лавочного сидельца и некоторых жильцов, он не пропустил без внимания ни одного соседнего кабака, ни одного трактира и наконец в харчевне под фирмою "Македония" ему удалось-таки набрести на кой-какой след. В этой харчевне и половые и буфетчик знавали покойного Ковалева, ибо он почти ежедневно захаживал туда пить чай. Они припомнили теперь, что в последний раз сидел он там хмельной, с какими-то двумя неизвестными людьми, котоные, напоив его вконец, увели с собою под руки. Были рассказаны и приметы этих людей.



Такое начало розысков могло бы обещать и возможность дальнейшего успеха, тем более, что энергия, с которой действовал Бероев, служила ручательством, что он до последней возможности станет преследовать свою конечрую цель, но...



Среди этих розысков и хлопот его самого внезапно постигло столь неожиданное обстоятельство, которое сразу прекратило для него всякую возможность к дальнейшему раскрытию исоины.



XXXV



ОБЫСК



Прошло два дня с тех пор, как Бероев начал свои хлопоты по делу о смерти Селифана Ковалева, а с минуты исчезновения последнего пошли уже шестые сутки. Все эти дни он мало бывал у себя дома, так как время его проходило между розысками, хлопотами и свиданиями с женою.



Заключенная хотела видеть своих детей- Бероев дважды привозил их в ее секретный нумер. Каждый вечер возвращался он домой усталый, разбитый, истерзанный морально, с гнетущею болью и горем в душе,- и вид этих осиротелых и грустных детей наводил на него еще более тяжкую, мучительную тоску. Они не карабкались к нему на шею и плечи, как бывало в прежнее время, не бегали весело по всем комнатам,- и тихие комнаты казались теперь какими-то пустыми, неприветно мрачными, как будто бы из них только сегодня поутру вынесли покойника на кладбище.



Вместо веселого, радостного крика, какой, бывало, встречал его прежде, эти двое детей подходили к нему теперь тихо, несмело, и с какою-то робкою грустью спрашивали:



- Что мама? Ты видел маму сегодня?



- Видел... целует вас, сказала, чтобы не плакали, не скучали, она скоро вернется к нам.



- Скоро?.. В самом деле, скоро?.. Она не плачет там?





- Нет, детки, не плачет... Зачем же ей плакать?



- А как же при нас тогда она так плакала? Она стала такая худая-худая... Папа, ведь она больна там?.. Зачем она там сидит? Отчего она ушла от нас?..



Что было отвечать ему на все эти детски-наивные бесконечные вопросы, которые повторялись каждый раз по его возвращении? Все это более щемило и надрывало его сердце, и без того уже вдосталь истерзанное. Он сам укладывал их в постельки, сидел над ними, пока не заснут, старался развлечь их какою-нибудь постороннею болтовнею, но такая болтовня как-то туго и
Страница 118 из 146 Следующая страница