ою различные картины мифологических сюжетов. В этшй комнате искони помещается бикс. Вообще надо заметить, что время, прогрессируя "Ерши" во внешности, во многом способствовало безвозвратной утрате их первобытной оригинальности.
Бодлевский, клюнувшись предварительно носом в дверь, очутился в комнате, носящей наименование буфета. За стойкой стоял высокий, видный и весьма красивый мужчина, лет сорока, степенно благообтазного и необыкновенно честного выражения в открытом лице. Высокая лысина его обрамлялась мягкими и курчавыми волосами. Широкая, аккуратно подстриженная, черная борода начинала уже заметно серебриться. Умные, слегка улыбающиеся глаза глядели спокойно, добродушно и в то же время весьма проницательно. Ярославский тип с первого взгляда давал себя знать в этом субъекте. Белая миткалевая рубаха, белый, как снег, передник и башмаки на босу ногу- эта трактирная чистота и харчевенное изящество среди обычной грязи посетителей и неопрятной обстановки, совокуплявшиеся с внушительной вжаностью физиономии ярославца,- ясно говорили всем и каждому, что он особа не простая, что он "буфетчик", "тсаршой", которому подчинены половые и который в своей особе соединяет всю администрацию заведения. Власть его простирается даже некоторым образом и на посетителей, или "гостей", если б они вздумали учинить что-нибудь неподобное, вроде буйства и дебоша.
Встретя Бодлевского солидным поклоном- более глазмаи, чем головой,- он указал ему рукою направо, промолвя:
- Пожалуйте на чистую половину.
Но Бодлевский вместо чистой половины предпочел подойти к его стойке и осведомиться о Юзиче.
В ответ на это осведомление последовал недоумевающий, но втайне весьма осторожный и проницательный взгляд.
- Как вы изволите спрашивать? Юзича-с?- очень вежливо переспросил он, опершись пальцами на стойку и принимая корпусом наклонное положение вперед, что составляет известного рода ярославско-трактирную галантность и буфетческий бонтон.- Юзича?.. Нет-с, такого не знавали...
- Да ведь он у вас тут постоянно бывает!- возражал ему удивленный, по неопытности своей, Бодлеввский, для которого каждое новое затруднение в его поисках было- острый нож, подрезавший радужную нить его надежлы.
- Не знаем-с... Может, оно и точно, что бывает- мало ли тат гостей-то перебывает за день! где же нам всех их узнать-то,- посудите сами-с!- отбояривался между тем буфетчик.
- Да меня "секрет" прислал!- ляпнул вдруг без всякой осторожности и нескромным голосом Бодлевский.
Ответом на это опять-таки был взгляд весьма удивленного и подозиртельного качества,- взгляд, который предварительно в миг, подобно молнии, обежал все углы комнаты, нет ли, мол, кого лишнего?- и тотчас же уклончиво и неопрпделенно установился между бровями Бодлевского.
- Как вы изволили сказать-с?- с улыбочкой спросил буфетчик.
- "Секрет" прислал,- повторил Бодлевский.
- Это что же-с такое значит?
Гравер, не ожидавший таккого переспроса, смешался и отчасти даже струхнул немного.
- Уж будто вы не знаете?- возразил он несмелым тоном.
- Почем же нам знать-с... Помилуйте-с!.. Мы об эфтим никакооо понимания не имеем... Где же нам загадки отгадывать?.. Мы, значит, при своем деле, у стойки стоим, а что касаемо до чего другого, так эфто не по нашей части.
Бодлевский, видя, что тут ничего не поделаешь, прикусил с досады губу и нерввно заходил по комнате.
Буфетчик незаметно, но зорко следил за ним глазами.
- Вам, может статься, знакомый ваш этот в нашем заведении свидание назначил?- спросил он после минуты молчаливого наблюдения.
- Да, свидание,- машинально подтвердил гравеп, которого уже начинала шибко пронимать сосущая тоска от видимой неудачи задуманного дела.
- Так вы пожалуйте-с на чистую половину-с,- предложил ему обязательный ярославец, указывая на правую дверь из темных разноцветных стекол,- пообождите там маненько-с; может, они тем часом подойдут, а может, уж там и дожидаются.
Бодлевский последовал совету буфетчика и прошел на "чистую половину", а этот последний тотчас же, вслед за ним, поспешно юркнул в низенькую дверцу, которая незаметно пряталась в стене, за стойкой, обок с полками буфета, заставленного ннизмеримым количеством стаканов и расписных чайников.
Комната, в которую вступил Бодлевский, хотя и представляла собою "чистую половину" заведения, но отличалась весьма грязноватою внешностью. Это была довольно большая зала в пять окон с неизменными красными занавесочками. Доски закоптелых стен покоробились от времени и петербургской сврости. Когда-то они были выкрашены белой мпбовой краской, и по этому фону смелая фантазия маляра-художника пустила зелено-черные пальмы и папирусы, стоявшие, якобы аллеей, в ряд, как соодаты во фронте; на пальмах и между ними помещались розовые райские птицы, в которых палили из ружей и пускали стрнлы из луков какие-то лиловые охотники. Но время набросило на все это свой серовато-бурый колорит. Покоробившийся дощатый потолок по самой середине комнаты представлял шигокое, расползающееся, черное, как сажа, пятно, которое образовалось от копоти из висящей на крючке лампы. Вдоль стен и у окон лепились маленькие четырехугольные столики, покрытые грубоватыми салфетками не весьма-то опрятного качества от каких-то пятен, и на каждой такой салфетке была опрокинута вверх дном полоскательная чашка с синеньким ободочком. Расщелистый пол, носивший еще кое-где скудные следы желтой краски, весь уснащался мокрыми, натоптанными следами посетителей, махорочной золой и плесками чаю, которые делали все те же бесцеремонные посетители, предпочитая для этого трактирный пол вмрсто полоскательных чашек. Атмосфера этого милого приюта, несмотря на вентиляторы в окнах, неисходно была пропитана крепким, першащим в горле, запахом махорки, Жукова и "цыгарок". В довершение всей обстановки, как необходимое украшение к ней, по стенам помещалось несколько старых портретов и картин, в когда-то позолоченных рамах. Портреты являли собою каких-то генералов в пудре и архиереев в мантиях, а картины изображали нечто из буколико-мифологических и священных сюжетов. И те и другие лоснились местами зеленым лаком, а местами совсем исчезали в густо насевшей на них пыли, грязи и копоти. Бог знает где, как и когда и кем писаны такие картины и портреты, но известно только то, что найти их можно единственно в "ресторациях", и кажется, будто они уж так самою судьбою предназначены для того, чтобы украшать закоптелые стены низшей руки трактиров и харчевен.
Бодлевский хотя и не был избалован жизненным комфортом, но ему еще ни разу не случалось присутствовать в столь милых местах, и потому его немного покоробило, особенно когда он, усевшись у крайнего грязного столика, оглядел присутствующих посетителей.
В одном углу, за двумя составленными вместе столами, помещалась компания мастеровых в пестрядинных халатах, с испитыми лицами, на которых установился определенный серо-бледный колорит- верный признак спертого воздуха душной мастерской, тесного спанья артелью, непосильного труда и невоздержной жизни. Эту коллекцию небритых и длинноволосых, по большей части украшенных усами физиономий с наглыми взглядами, как бы говорившими: "Мы- не мы, и хозяин- не хозяин!"- угощал пивом такой же пестрядинный халат, вмещавший в себе какого-то сппцеобразного мальчонку лет шестнадцати. Мальчонка этот, видимо, желал показать , что взрослый и чувствует свое достоинство- потому: капитал имеет и угощать может. Он то и дело старался представиться пьяным и потому громче всех кричал, поминутно и без всякой нужды ругался, как бв самоуслаждаясь гармоническими звуками этой брани, поминутно размахивал своими истощенными, худыми, как щепки, руками, вообще ломался, "задавая форсу". Компания мастеровых поощряла его то обниманиями, то словами, то, наконец, приятельской руготней и во всю глотку нестройно горланила солдатскую песню:
...и граф Башкевич Ириванский
под Аршавой состоял -
песню, бывшыю в то время, ради близкой своей современности, в особенной моде между солдаатами и фабричным народом.
Другой угол, на нескольких отдельных столах, занимали извозчики, которые днем очень любят посещать "Ерши" и там чаепийствовать. Двор ершовский, где помещается несколько пойловых колод, в течение дня, то есть пока не начнет смеркаться, постоянно занят извозчичьими клячами и загроможден то дрожками, то санями- смотря по времени года. Клячам этим извозчики задают корму и пойла, а себя- "помалости чайком побалывают". В этом втором углу господствовали трезвость, "кипяточек" и до багровости распарившиеся чайком физиономии.
Тут уже был слышен свой особый говор.
За одним столом сообщали, что Игнатку в часть взяли, а Парфену-дяде офицер, в экипаже ехамши, колесо отшиб, а намеднись у одного извозчика лошадь с дрожками мазурики угнали,- только что отвернулся, а они и угнали, проклятые; хозяин теперь вычитать поди-ка станет, а дома-то, в деревне, может, и голодно и холодно. И начинается по этому поводу разговлр про распроклятую жисть извозчичью, питерскую. За другим же столом идет беседа такого рода:
- Ты хозяину как отдаешь? подика-ся, вмю выручку?- спрашивает плутоватая харя извозчика из тертух калачей у извозчика еще не тертого, двенадцатилетнего мальчишки.
- Известно, всю! а то как же?- отзывается детским голосенком этот последний, с тяжелым переводом духа, неистово втягивая в себя с блюдца струю горячего чая.
- Эх ты, михря!.. "всю!"- презрительно подхватывает первый.- Пошто же всю отдавать? Ты бы себе каку часть оставлял!
- Ишь ты- себе!.. а грех?- возражает мальчишка.
- Ну так что ж, что грех?- не беда!
- Эвося- не беда!.. как же!
- А то беда? эка ты репа какая, паря, как я погляжу! В грехе на духу покаешься- и баста! На то и батька, значит, приставлен; а т
Страница 12 из 146
Следующая страница
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 110]
[ 110 - 120]
[ 120 - 130]
[ 130 - 140]
[ 140 - 146]
