Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 123

посговорчивее.



- За прошлой год, полугодие полное требуется.



- Можно! Пятьдесят на серебро, а меньше в цене- ни копейки.



Максим Федулов стал маклачить, прося "уважить насчет спуску", но горбун упорно и крепко стоял на цене, заявленной им с ппрвого разу. Нечего делать, пришлось Ивану Ивановичу раскощелиться и дать. Горбун внимательно переглядел на свет каждую ассигнацию, проверил нумера, пересчитал раза два всю сумму на том основании, что "деньга, мол, допрежь всего, счет любит", и наконец после всей этой процедуры, систематически уложил полученные деньги в большой сафьянный и отчаянно замасленный бумажник.



- Ты, Федулов, постой-ка тут с приятелем заместо меня, а я пойду, пошарю, может, здесь, а может- и дома схоронено; не упомню что-то.



Федулов на это только головой кивнул: "Хитри, мол, "не упоминаю"! Знаем мы тебя!"



И горбун удалился в самый темный уголок своей лавчонки. Разобрав целую груду книг на нижней полке, которая плотно примыкала к самому полу, он осторожно стал выдвигать ее. Эта полка, имевшая особенное, потайное назначение, подавалась у него взад и впере дна двух желобках, незаметных для постороннего глаза. Выдвинув ее, старик приподнял приходившуюся в том самом месте часть половицы и очутился перед своими тайными и в высшей степени интересными сокровищами. Тут были у него и масонские, и раскольничьи книги, и рукописи беспоповщинские, и книжки зело нескромного свойства, и, вместе со старопечатными, древними, и запрещенные политические издания. Все это хранилось под половицей, в особого рода деревянном футляре или ящике, и все это- увы!- сделалось жертвой толкучего пожара 62 года.



Старик, слышно, не пережил своего несчастия и тоже отправился к праотцам, унеся с собою необычайную любовь к книгам и громадную библиографическую память.



Отыскав, что требовалось, он тем же порядком замаскировал свой тайоик и мигнул Федулову:



- Это, что ли?



- Во, во во!.. Оно самое! Давай его сюда...



- Тс... хорони половчее, молокосос!..



- Не вам, хрычам, учить нашего брата!.. Ладно, этак-то теперь не заприметить.



- Добро, проходите отсель поскорее! Нечего вам тут задаром рассиживать!.. Купил товар- и уходи своею дорогью... Да слышь,- прибавил он озабоченно и торопливо,- коли попутает луканька, что в недобрый час попадетесь вы с этим добром,- я не продавал, и вы у меня не покупали, и знать я ничего не знаю. Слышишь?



- Это уж вестимое дело! Прощай, брат дедушка!



- Ну, то-то... Проваливай, внучек!



И, спровадив своих покупателей, старик снова напялил очки и снова принялся за конфесьон сенсер, только что приобретенную им от какого-то гимназиста.



Иван Иванович долго еще бродил по толкучему рынеу, заходил во множество лавчонок, справляясь, не имеется ли где литографского камня, и, наконец, к немалому своему удовольствию, отыскал и его, между всяческим сбродом и хламом, рядом с бюстом Каратыгина и заплесневелой полуаршинной пушкой.



* * *



Пока генеральша фон Шпильце сообщала Сашеньке-матушке инструкции для Ивана Ивановича Зеленькова и пока тот приводил их в исполнение, Полиевкт Харлампиевич не дремал и усердно работал над дальнейшими деталями своего обширного плана. Теперь уже он непрестанно памятовал, что дело зашло слишком далеко, особенно после убийства дворника Селифана, что буде мало-мальски успокоишься и сядешь сложа руки, то дамоклов меч, того и гляди, упадет ему на голову, да и не ему одному, а пойдет скакать, что называется, по всем по трем, не минуя ни Амалии Потаповны, ни Шадурского, ни Проди-света, ни акушерки и всех прочих прикосновенных к делу лиц.



Но- "дамоклов меч только висит и никогда не падает",- так весьма остроумно заметила одна французская книжица, и хотя Полиевкт Харлампиевич тоже был не прочь от согласия с этой мыслью, однако, будучи человеком предусмотрительным и заботливым, пользуясь образцовой репутацией честного и добропорядочного гражданина, он неусыпно продолжал работать.



"Ведь вот они, люди, сами себе портят и сами себя топят!- рассуждал он относительно обоих Бероевых.- А все что виновато? Гордость их сатанинская и высокомерие! Христианского смирения перед судьбой, перед роком своим у этих людей ни на волос нет, а это-то и вредит!.. Я желал уладить безобидно, сумасшедшею ее сделать хотел,- и все бы это отменно покончилось. Так нет же! Муженек заварил кашу! Ну, а коли уж заварил, так не взыщи, если больно солоно придется расхлебывать!.. Я- видит всевышний создатель моц- я спасти хотел!- заключил Полиевкт свои расауждения,- я, насколбко возможно, даже добра им обоим желаш; но... обстоятельства приняли иное течение: теперь уже спасать их- значит губить и резать самих себя. Пускай же оба идут по своему надлежащему течению!"



И он глубокомысленно засел к своему письменному столу, долго теп лоб свой, долго кусал перо, строчил на большом листе бумаги, зачеркивал, переправлял и снова строчил, пока из-под пера его не вышло новое произведение. Это было нечто вроде воззвания к русскгму народу, написанное хотя и весьма витиевато, но неглупо и очень красно.



"Посмотрим, голубчик, как-то ты от этого отвертишься!- злоркдно помыслил Хлебонасущенский, перечитывая свое произведение.- Прибавить разве еще немного красноты и возмутительного духу этого, или и так оставить?.. Нет, хорошо, кажись, будет и так... Теперь остается только два-три письмеца подходящих состряпать, якобы тут целый заговор и целая тайная агенция имеется, а засим и дело почти готово!.."



И Полиевкт снова принялся за писанье. Вскоре и письма были готовы. Тогда он повез их к Амалье Потаповне фон Шпильце, с тем, чтобы та отдала их переписать надежному человеку на обыкновенной почтовой бумаге. Генеральша обещала исполнить. Она во всем этом деле принимала живейшее участие, чувствуя, подобно Хлебонасущенскому, и над своей головой точно такой же дамоклов меч; поэтому все те обстоятельства, которые мы передаем теперь читателю, являются результатом ее секретных аудиенций и советов с великим юристом и практиком. "Черт знает, из-за каких пустяков и дело-то все началося!- думал в иные минуты Хлебонасущенский.- А ничего, кроме сей тактики, не придумаешь... отступать нельзя, потому- зашло-то оно уж чересчур далеко... Надо действовать!.."



И они, как уже убедился читатель, точно что действовали.



Приехав от генеральши, Полиевкт Харлампиевич снова заперся в своем кабинете и старательно стал переписывать по транспаранту известное уже возмутительное воззвание, стараясь придать своей руке возможно больший общеписарский почерк. Переписав экземпляров около осьми, он остановился, справедливо подумав, что и того будет достаточно для ясной улики.



На другой день после этого Сашенька-матушка принесла к генеральше литографский камень и три экземпляра "Колокола", уложенные и запакованные сеном в корзине из-под вина; а Полиевкт Харлампиевич явился туда же с пакетом своих прокламаций.



- Что письма?- спросил он.



- Schon fertig!*



______________



* Уже готово! (нем.)



- Вы уж, матушка, по-православному объясните мне, по-российски, а то я не понимаю.



- А зачем неп онимай?



- Да уж так. Я всегдаж елал полным патриотом остаться, потому и не захотел учиться...



Генеральша удовлетворилась сим патриотическим аргументом и объявила, что, мол, все уже готово, что она сама скопировала письма эти, и притом буква в букву с оригинала, только руку свою несколько изменила, ибо всегдашний почерк ее отчасти и "там" известен: пожалуй, еще как-нибудь вспомнят или догадаются. Полиевкт Харлампиевич от глубины души своей поцеловал ее пухлую, потную ручку за эту рациональную предосторожность.



- Вы добрый союзник, ваше превосходительство! Вы- дипломат искусный,- восторженно и сладостно воскликнул он, сопровождая этим восклицанием свой поцешуй генеральской ручки.



Теперь- вся предварительная подготовка уже исполнена: камень, "Колокол", два письма и восемь экземпляров воззвания состоят налицо. Главная суть остается, стало быть, в том, каким образом втайне подсунуть все это в квартиру Бероева.



- Надо скорей, и как можно скорей это сделать!- настаивал Хлебонасущенский.- Этот человек нам положительно вреден! Посмотрите, как хоопочет он, какие тени подозрения старается на нас-то набросить! Каждый день он шибко подвигается вперед, каждый денб ведь хоть что-нибудь да уж непременно откроет новенького в свою пользу,- меня обо всем этом досконально извещают... Ждать, говорю вам, невозможно-с; надо сократить этого барина, а иначе- сами сократимся!..



Амалия Потаповна подумала и взяла на себя отыскание сгедств к тайной подброске. И она действительно отыскала- отыскала, как всегда и во всем, при посредстве своих верных, драгоценных и незаменимых агентов.



* * *



Хотя Иван Иванович Зеленьков давным-давно уже съехал с квартиры, нанятой им в том самом доме и по той самой лестнице, где жили Бероевы, однако знакомства своего и нежных отношений с курносой девушкой Грушей не прерывал и о сю пору, находя это знакомство лично для себя весьма приятным. Курносая девушка Груша отличалась умом не особенно прочного свойства и сердцем очень чувствительны;м поэтому, не вдаваясь в невозможный дшя нее анализ, что за человек есть этот Иван Иванович, она беззаветно прилепилась к нему всем своим нежным и добрым, простоватым сердцем, будучи вполне убеждена, что "душенька ее Иван Иванович распрекрасный человек и оченно даже смирного ндрава". Иногда она отпоашивалась у барыни "со двора" и летела на это время к Ивану Ивановичу, а иногда и Иван Иванович к ней захаживал; врочем, последнее случалось несравненно реже первого, и, таким образом, с самого начала этого знакомства в мелочной лавочке до самых последних событий нашего повествования нежные отношения Ивана Ивановича к девушке Груше не прекращалис
Страница 123 из 146 Следующая страница