Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 129

я и, по-видимому, мускулисто-сильная придверница.



- Получите дачницу,- шутливо обронил он ей слово.



Та кликнула одну из надзирательниц.



На ее зов в ту же минуту спустилась с темноватой лестницы маленькая старушка с добрым, благодушным лицом, одетая весьма скромно в темное шерстяное платье.



- Получите-с,- повторил, обращаясь к ней, провожатый, только уж без шутливого тона,- приказано сдать в татебное.



Старушка добродушно поклонилась приведенной арестантке и посмотрела в ее убитое, печальное лицо.



- Пойдем, милая,- сказала она, подымаясь на лестницу.- Как зовут тебя?



- Бероева...



- Тебя из части прислали, верно?.. У нас будет получше, полегче, чем в части-то, здесь еще ничего, можно сидеть... Ну, и товарки все-таки будут, и повольней немножко. Ты не печалься: что делать, с кем беды не случается.



Надзирательница привела ее в маленькую комнату и достала тюремное платье. Бероева переоделась и пошла вместе с нею в назначенную камеру.



Это была длинная комната, окна которой выходили на галерею. В конце ее чернелись рядом две двери, с надписью на каждой: "карцер". Мебель этой комнаты была весьма незатейлива: два-три длинных стола да простые скамейки, на которых сидело несколько арестанток, занимаясь шитьем грубого холста. С левой стороны шли четыре двери со стеклами, которые вели в четыре отдельные комнаты. Три из них тускло и скудно освещплись решетчатыми окнами, по одному в каждой, четвертая была темна совершенно. В этих комнатах помещались железные кровати арестанток, очень аккуратно застланные чистым бельем и покрытые буро-верблюжьими одеялами. Во всем, с первого взгляда, кидались в глаза такая же чистота и порядок, только воздух в низкой комнате был как-то больнично тяжел и тепел от нещадно натопленной печи. Впрочем, "пар костей не ломит, а холод руки знобит да работать не велит",- говорят на этот счет арестантки.



Старушка поместила Бероеву в первую от входа "татебную" комнату, где уже сидели три-четыре арестантки, одетые точно так же, как и она. Оглядясь и попривыкнув несколько к своему новому положению, новая жилица заметила, что ее "камера" резко отличается своим костюмом от всех остальных арестанток. Те были одеты в полосатые тиковые платья с белыми косынками на шее, натяд же Бероевой и ее камерных товарок отличался каким-то траурным характером: такая же белая косынка и черное платье.



- Отчего это?- спросила она свою соседку. Та горькр усмехнулась.



- Оттого, милая, что мы татебные- "по тяжким", значит.



- Это, милая, затем, чтобы позору больше было, чтоб и здесь ты не забыла его, да чтобы всяк видел, какая-такая ты преступница есть!- подхватила другая со столь же горькой и едкой улыбкою.



- Этот хороший наряд "татебным капотом" прозывается,- заметила третья, тряхнув свою черную полу.



При этих словах четвертая- молодая, хорошенькая девушка- приникла лицом в подушку и вдруг тихо, но горько заплакала.



- Эх, Акуля!.. Опять ты... Полно, девушка, полно, милая!.. Слезами не поможешь- себя только надорвешь!- соболезнуя, отнеслась к ней первая арестантка.



Бероева с участием и любопытством смотрела на горючие слезы молодой, хорошенькой девушки.



- Вот бедняга-то!- обратилась к ней другая товарка, участливо кивнув на девушку.- Четвертый месяц сидит, а все еще к татебному капоту своему не может привыкнуть: как заговоришь только про этот наряд прекрасный, она и в слезы, индо вся душа выноет, глядючи...



- К позору, мать моя, не сладко привыкать!- со вздохом заметила первая.



Молодая девушка поспешно и как-то нервически вытерла свои ресницы и, вся зардевшись, быстро вышла из комнаты. В ту ж минуту, поместясь у стола, поближе к свету, она энергично принялась за арестантское шитье, как будто этой работой хотела заглушить взволновавшую ее скорбь и свое горькое горе.



- За что она сидит?- спросила Бероева, которую сразу и как-то люовно расположили к этим "тяжким" преступницам их общительность к ней самой и это человеческое отношение к горю молодой девушки.



- Эх, милая!- горько махнула рукой одна из татебных,- и рассказывать-то, так индо сердце сожмется!.. Ведь она что? Ведь она малолеток почти: шестнадцать годков едва минуло. Она из Сестрорецка, вишь ты, и родителев имеет, только, слышно, в большой уж очинно строгости родители-то соблюдали ее- ну, а известно сердце девичье- волюшки хочется. Стал тут к ним писарек один антилеристский похаживать, ну и... в тайную любовь вовлек молодую девушку, жениться, конешное дело, обещался, и все такое. Она от родителев скрыла; говорит теперича, что и сама не ведала, в антересном ли она али не в антересном. Пошла однажды это в погреб за молоком, что ли,- на четвертом месяце дело-то было,- пошла да оступилась, да и бухнулась с лестницы. Как бухнулась- боль сразу же почувствовала, ну и... выкинула мертвого младенца. Родителев дома-то не случилось на ту пору, а она, дурочка, со страху да с боязни гневу отцовского, возьми младенца-то да и зарой в углу, во дворе под колотыми щепками. Соседка ихняя мимоходом видела все это, ну, и по злобе, али так уж просто, только возьми да и объяви начальству. Вот Акуля-то и сидит теперь, а судят-то, вишь, ее- за детоубийство. Сказывала она, будто и дохтур дал отписку от себя, что ребенок-то мертворожденный был, однако же слышно так, будто Акулю-то теперь в Сибирь решаюр. Вот оно что, милая!.. А и девушка-то какая хорошая! Смирная, богобоязливая, грамотейница такая- и все вот плачет да убивается. На минутку словно полегчает ей, повеселеет чуточку, а там- кмк вспомнит про свое горе- опять за слезы по-старому!



- А то у нас другая тоже есть "благородная", так той уже была и "вычитка"- решили, значит,- словоохотливо сообщила другая арестартка.



Все они как будто хотели сразу же выказать Бероевой доброе, товарищеское общение, не косились, не дичились ее, а, напротив того, сами делали первый шаг к сближению. Да и как тут не желать сблизиться, несмотря на всю разнородность характеров, былого положения в жизни и, наконец, самых проступков или преступлений, если всех этих женщин общая их недоля да неволя свела под одну кровлю и заставила жить в одной и той же комнате, делить одно и то же тюремное существование и одни и те же тюремные интересы! Вообще в среде женщин-арестанток, несмотря на дикость и порочность некоторых, выказывается неизмеримо более, чем у арестантов-мужчин, человеческого участия, теплоты и общительности в отношении "новых жильцов". Здесь нет ни тех цинически-бесчеловечных игр, ни того презрительного отношения, которое у мужчин встречает каждого "новичка", если только этот новичок с первого же разу не выкажет себя чем-нибудь вроде Акима Рамзи. Эта общительность и человечность происходит, во-первых, от мягкости, вообще присущей женской натуре, а во-вторых,- оттого, что женщин-арестанток несравненно менее заедает тюремная скука и бездействие, так как все они занимаются большей частью шитьем да вязаньем, то есть работой по преимуществу женской, наиболее привычной для них, за которую, вдобавок, арестантка получает и плату.



- За что же эта благородная содержится?- спросила Бероева.



- А уж так судьи рассудили, милая. Она, вишь ты, замужняя женщина,- продолжала арестантка,- и хорошая жена мужу своему, и дети есть, даже теперь ее там наверху в лазарете вместе с ребятницами* содержат, потому что младенец при ней: туи в тюрьме и разрешилась. Жили они, слышно, мирно да честно, только грех такой с ней случается, что и сама не ведает, откуда и как он приходит. Как только затяжелеет она, так ее и тянет что ни на есть украсть, словно сила нечистая толкает неодолимо. Оно, конечно, с нашей сестрой в этакую пору всякая блажь случается: иная на одну какую-нибудь пищу накинется, иная- ни с того ни с сего, гляди, либо мел, либо известку, а не то уголья ест; ну потом сама, чай, знаешь, обыкновенно и проходит это; а у нее, милая ты моя, тоже, надо полагать,- блажь на воровство. Ну, и украла, а ее поймали да в наш монастырь засадили. Тут она и родила. Отсидела свой срок, и выпустили. Опять затяжелела, и опять украла. Ну- засадили, да стали судить, а тем часом она у нас разрешилась. И таперича за вторичную кражу ее, по строгости да и по закону, присудили в Сибирь. Уж что тут слез да горя-то было, батюшки мои!.. И вспомнить больно... Мууж у нее служил; так вот, слышно теперь, службу свою бросил и с нею вместе, заодно уж, тоже в Сибирь идти пожелал, и детей с собою забирают, чтобы всем семейством не разлучиться, значит. Так вот оно, милая, каковы дела у нас бывают.



______________



* Матери с детьми до трехлетнего возраста (жарг.).



Бероеву проняло чувство, близко подходящее к ужасу, от страшного смысла этих рассказов: если подобные факты решаются таким образом, то какого же решения должна она ожидать себе- в деле, где известные уже обстоятельства делали ее положительно виновной!



Она не скоро оправилась от тяжелого впечатления, в которое глубоко погрузли ее эти невеселые думы.



Под вечер вошла к ней в комнату старушка-надзирательница и села у нее на кровати: ей хотелось поближе познакомиться с новой арестанткой. Вынув из кармана шерстяной чулок, она принялась за вязание и понемногу затеяла разговор. Арестантки любили Мавру Кузьминишну, потому- хорошегь да честного и богобоязненног человека в ней видели. "Николи-то она тебя ничем не изобидит, николи и крику да брани не подымет, а все по-тихости, по-простоте да по-любовному, и пожалеет, сердобольная, да еще при случае и начальству доброе слово за тебя замолвит". И замечательно, что на женском отделении нашей тюрьмы существуют более близкие и добрые отношения между арестантками и их ближайшим, непосредственным женским "начальством", чме на мужской половине относительно приставников.



Бероева тоже с первого взгляда как-то почувсрвовала хорошего человека в этой старушке и душевно распо
Страница 129 из 146 Следующая страница