Всеволод Владимирович Крестовский ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ Страница 131

ровяной части, говорит, приставя, а тут доходы и все такое, и мне, говорит, икзикутор на этот счет словцо такое замолвил". А я этого никак не пожелала, потому, хоть не особенно люб был мне муженек-то мой, однако же лучше хотела я по-божескому в законе себя соблюдать. Стал он меня бить за отказ мой, да целые дни, бывало, поедом ест и все пристает-то, все пристает, так что даже противен стал за это самое. "Какой ты, говорю, муж есть, коли законную свою жену на этакое непутное дело толкаешь!" Ну, сказать-то ему на этр слова мои, конечно, нечего, кроме как кулачищем... Что ни день, то пуще бьет и ругает... И сам икзикутор стал уж тут прямо ко мне приставать; чуть только встретится со мной во дворе или в колидоре, сейчас с любезностями: "Полюби, говорит, а не то хуже будет, покаешься- да уж тогда сам не захочу". Я было тятеньке пожаловалась, тятенька стал мужа корить, а тот говорит: "Не твое отцовское дело промеж мужа с женою становиться, ты, говорит, наших делов не знаешь, да и знать не должен". Надоело мне все это, так надоело, что хоть с мосту да в воду! Я и убежала- из городу совсем убежала, куда глаза глядят. В Петергофском уезде меня поймали, да в стан. "Кто такая?"- спрашивают, а я себе и думаю: назваться мне своим именем- к мужу отправят, лучше, думаю себе, назовусь по-другому, и объявилась, что звать меня Лукерьей Сидоровой. А икзикутор с мужем тем часом объявку подали о моей пропаже. Начальство подвело так, что очную ставку дали: не окажется ли, мол, такая-то бродяга Лукерья Сидорова Катериной Балыковой? Ну, и оказалась. Я говорю свою причину, а муженек с икзикутором доказывают на меня, что и воровка-то я, и распутница-то, и все такое..._Бог им судья за это!.. Вот и гощу тепень "у дяди на даче". Да лучше пускай куда ни на есть решат меня- хоть на каторгу,- только бы не к мужу!.. К мужу опять ни за что не пойду я, лучше сгнию весь век свой в тюрьме проклятой, потому- противен он мне- хуже смерти самой!.. Да, вот таким-то манером загубил меня мой тятеьнка родной, а жила-то я у тятеньки такой хорошей да веселой девушкой... А впрочем, я и тут вот веселая, ей-богу вееселая!- добавила она с улыбкой сквозь слезы и засмеялась.- Вот Гречку со скуки полюбила... Он хоть тоже не молодой, далеко не молодой, а полюбила почему-то... И бог его ведает, какой такой он человек, может, еще почище муженька моего будет- не знаю ведь я его совсем, а вот так это, люблю себе сдуру- ей-богу!- закончила она, утирая слезу, и весело засмеялась, махнув беззаботно рукою.



Таким образом, поневоле и мало-помалу входя в изгибы и глубь этой жизни, Бероева становилась к ней лицом к лицу, и эта замкнутая ссма в себе жизнь незаметно открывала ей многие свои тайны. Тут узанла она характер наших женских преступлений- по большей части горький плод невежества относительно законв, через что эти несчастные, зачастую не ведая, что творят, играют часто пассивную роль в каком-либо преступлении гражданском; плрд нужды с нищетою, породивших порок и разврат, и наконец плод невыносимого гнета- разного гнета, которого не искать-стать у руссской женщины: есть его вдоволь! Тут и былой барский гнет, и семейный, и мужний, и общественный... Не пересчитать всех этих горьких и ядовитых плодов, или иначе пришлось бы, может, испиасть целые томы. И это нисколько не преувеличено, это все так, все оно есть, все существует на делее- надо только приглядеться немножко да одуматься. Были тут и бродяги беглые, и воровки, и женщины "за веру правую свой крест несущие", и участницы в подделке фальшивых бумаг да денег; были такие, что на жизнь мужей посягали. И замечателен тот факт, что на мужей посягается чаще, чем на жизнь любовников. Были и детоубийцы- из страха общественного позор да власти родительской покрывшие дело тайной любви своей жестоким поеступлением. Наконец и просоо убийцы были, но эти последние между женщинами весьма нечасто случаются, они уже очень редкие исключения в женской тюрьме, так как женщину вообще очень редко влечет к преступлению ее личная преступная и злобно направленная воля. Женщина- по преимуществу преступница пассивная, причем у нее зачастую служит мотивом любовь. Ее волвекает в злое дело, в качестве сообщницы, либо ослепленное подчинение воле любимого человека, либо оскорбленное, обманутое чувство, либо же, наконец, несчастно сложившиеся обстоятельства угнетающей жизни да разврат, который начался, быть может, ради насущного куска хлеба, потом убил в ней нравственную сторону и затянул под конец в омут, доведший ее до тюрьмы и ссылки. оВт каковы по преимуществу мотивы женских преступлений.



* * *



Тихо и глухо тянется жизнь на женском отделении. Утром раньше всех поднимутся с постели стряпухи да камерная "старостиха"; подвяжет она присягу* свою и вместе с помощницами приведет в должный порядок наружный вид подчиненныз ей комнат. Затем- тот же "кипяток", что и на мужской половине, и начинаются работы. Одни садятся за шитье арестантского белья да военных палаток либо на разные казенные заведения такие же заказы швейные исполняют; другие опускаются в подвальный этаж, где помещается мрачно сводчатая, темноватая прачечная, по которой прелый и горячий пар вечно ходит густым и тяжелым облаком. И таким образом дотягивается до вожделенного вечера тюремный день арестантки.



______________



* Белый передник (жарг.).



А вечером соберутся в кружки да по кучкам на кроватях рассядутся. Тут идет беседа, там "сказочку про козочку" рассказывают, здесь четьи-минеи читают, а там вон тихо песпю затянула какая-то. Песни здесь те же самые, тюремные, что на мужской половине, впрочем, "песельницы" предпочитают больше "романцы разные".



Происшествий такого рода, которые взволновали бы чем-нибудь камерную жизнь, здесь почти не случается. Редко даже нарушается когда обычно глухая тишина и порядок. Раз только та арестантка, что любит письма на смех пиисать, устроила тюремную штуку. Подозвала она к себе одну из "новеньких", молодую и какую-то придурковатую девушку.



- Хочешь, я тебе сказку скажу? Чудесная сказка!



- Скажите, тетушка!.. Я очинно даже люблю!..



- Ну, ладно! Я буду говорить, а ты за мной все ну повторяй, непременно же повторяй, говорю, а то и сказка не выйдет- так и не доскажется. Так непременно же ну, слышишь?



- Непременно, тетенька, непременно!



- Ну, так слушай: "Жили себе дед да баба..."



Арестантка замолкла на минутку, в ожидании ну со стороны слушательницы.



- Что ж ты ну-то не говоришь? балбень ты этакой!.. Говори: ну!



- Ну, тетенька! Ну! Ну!



- "Была у них внучка, а у внучки- сучка",- продолжала пересмешница.



- Ну?!- подхватила девушка.



- Вот теперь хорошо,, в аккурат! Так и повооряй!.. "И посеял дед горошек".



- Ну?!



- "Растет горошек до скамейки..."



- Ну?!



- "Сломал дед скамейку- растет горошек до окна".



- Ну?!



- "Высадил дед окошко- горошек до потолка".



- Ну?!



- "Проломил дед потолок- растет горошек до крыши".



- Ну?!



- "Разломал дед крышу- горошек до самого неба. Как тут быть с горошком?"



- Ну?!



- "Поставил дед лестницу-поднебесницу..."



- Ну?!



- "Полез по ней дед- добывать горошку".



- Ну?!



- "За дедоа баба на ту ж дорожку".



- Ну?!



- "За бабой внучка- за внучкой сучка".



- Ну?!



- "Вот только дед лезет-лазет- не долезет, баба лезет- не долезет. Досада обоих взяла".



- Ну?!



- "От великой от досады дед плюнул бабе".



- Ну?!



- "Баба внучке..."



- Ну?!



- "Внучка сучке...



- Ну?!



- А сучка тому, кто говорит ну".



Девушка обиделась, и в ответ сама плюнула на рассказчицу, затем уже обе "в цепки" принялися, и поднялася женская драка, самая упорная из всех возможных драк, доходящая до мелочного, шпилько-булавочного, но тем не менее ужасного ожесточения. Розняли, как прибежала надзирательница, и обеих засадили в "темные", откуда долго слышались потом их горькие всхлипывания.



И вот изредка только подобными приключениями нарушается приниженная тишина в среде обитательниц "дядиной дачи", да еще филантропические наезды кое-когда бывают. Но об них читатель узнает в надлежащем месте.



И среди такой-то жизни Бреоева нашла себе ивкреннего, теплого друга, к которому привязалась почти с первого шага своего в женской тюрьме. Этим другом была для нее благодушная, сердобольная старушка-надзирательница Мавра Кузьминишна. С ней одной по душе делила арестантка неисходное горе, и она одна только своей тихой, голубиной мягкостью да беспредельной и покорной верой в божескую правду могла иногда хоть на время утешить, рассеять и утолить измученную мысль и душу заключенницы.



XLIII



ТЮРЕМНЫЕ СВИДАНИЯ



- Бероева! Ступайте вниз: к вам посетители,- объявила надзирательница, входя в камеру.



Юлия Николаевна поспешно оставила урочное шитье толстой арестантской рубахи и, наскоро накинув платок, побежала в назначенное место. Это был час свиданий. В редкие минуты таких внезапных вызовов она оживала душою, потому что эти минуты приносили ей жгуче-горькие, но вместе с тем и глубоко отрадные ощущения- она видела своих детей, которых приводила к ней Груша, она ласкала, целовала их, она живее чувствовала себя матерью в эти мгновенья, всецело и до мелочей отдаваясь на короткое время материнской заботе.



Но на нынешний раз, казалось, арестантка спешила более, чем когда-либо. Она знала, что это приехала ее старая тетка, что она теперь привезла детей проститься, в последний ра,з перед завтрашним отъездом их в Москву, где они будут жить под ее крылом- бог весть до коих пор, пока не настанут лучшие времена для обоих заключенных. Тетка, вызванная сюда письмом Бероевой, отлучилась от своих домашних на короткий срок, не бо
Страница 131 из 146 Следующая страница